Глава LXXV
В сентябре 1860 года у них родилась девочка; Эрнест был горд и счастлив. Рождение ребёнка, а также довольно тревожные слова, услышанные от доктора, отрезвили Эллен на несколько недель, и казалось, что его надежды вот-вот сбудутся. Роды обошлись дорого, и ему пришлось залезть в свои сбережения, но он не сомневался, что вместе с оправившейся Эллен скоро всё возместит; и правда, какое-то время дела шли несколько оживлённее, хотя выглядело так, что сбой в росте благосостояния отпугнул удачу, сопутствовавшую делу в его начале; впрочем, Эрнест был по-прежнему полон надежд и трудился день и ночь не покладая рук, но ни музыки, ни чтения, ни письма больше не было. Его воскресным вылазкам был тоже положен конец, и не будь второй этаж сдан мне, он потерял бы и эту свою цитадель; впрочем, он пользовался ею нечасто, ибо Эллен должна была всё больше и больше внимания уделять младенцу, а Эрнест, соответственно, ей.
Как-то раз, месяца через два после рождения ребёнка, как раз когда мой незадачливый герой начинал вновь обретать надежду и, следственно, с большей лёгкостью нести свою ношу, он вернулся домой с закупок и нашёл Эллен в таком же истерическом состоянии, как тогда весной. Она сказала, что снова ждёт ребёнка, и Эрнест снова ей поверил.
С того самого момента снова начались те же неприятности, что и полгода назад, только ещё хуже, и чем дальше, тем хуже. Денег стало не хватать, ибо Эллен жульничала, припрятывая деньги и недобросовестно обращаясь с купленными им вещами. Когда деньги всё же прибывали, она вытягивала их у него под такими предлогами, что ставить их под сомнение представлялось как-то не по-людски. Это повторялось и повторялось. Потом появилось нечто новое. Эрнест унаследовал от отца пунктуальность и точность в обращении с деньгами; он всегда желал знать, сколько в худшем случае должен заплатить за один раз; он терпеть не мог вынужденных платежей, что неизбежно, если расходы не планировать; и вот теперь стали приходить счета за вещи, заказанные Эллен без его ведома или на закупку которых он уже давал ей деньги. Это было ужасно, и даже долготерпеливый Эрнест не выдержал. Когда он сделал ей замечание — не за то, что она что-то покупала, а за то, что не сообщала о задолженностях, — Эллен взвилась и устроила ему сцену. Она к этому времени порядком подзабыла о суровых временах, когда ей приходилось перебиваться самой, и прямо поставила ему упрёком то обстоятельство, что он на ней женился, — и в этот момент его глаза открылись, как открылись они тогда, когда Таунли сказал «Нет, нет и нет». Он ничего не сказал, но раз навсегда осознал, что женитьба его была ошибкой. Пришло ещё одно испытание, явившее его самому себе.
Он поднялся в свою заброшенную цитадель, упал в кресло и закрыл лицо руками.
Он всё ещё не знал, что жена его пьёт, но он более не мог ей доверять, и его мечты о счастье пошли прахом. Он был спасён от церкви — так, как бы из огня, но спасён, — а что может теперь спасти его от этого брака? Он совершил ту же ошибку, как тогда, когда вступил в брак с церковью, но со стократно худшими результатами. Опыт не научил его ничему — он настоящий Исав — один из тех несчастных, чьи сердца ожесточил Господь[249], кто, имея уши, не слышит, имея глаза, не видит[250], кто не найдёт места для раскаяния, пусть даже ищет его со слезами.
И однако же, если говорить в целом, не искал ли он путей Божьих, не старался ли следовать им в простоте сердца[251]? Да, но только в известной степени; он не дошел в этом до конца; он не отказался от всего ради Бога. О, он прекрасно знает — он сделал так мало по сравнению с тем, что мог и должен был сделать, но всё равно, если его теперь наказывают за это, то Бог — очень суровый надсмотрщик, к тому же ещё и такой, что постоянно налетает из засады на свои несчастные создания. Женясь на Эллен, он намеревался избежать жизни во грехе и принять путь, который считал нравственным и праведным. С его прошлым и его окружением поступить так было самым для него естественным делом, и вот, смотрите, в какое ужасающее положение завела его собственная нравственность! Намного ли дальше могла бы завести его какая угодно безнравственность? Чего стоит нравственность, если она не есть то, что в целом приносит в конце человеку мир, и разве не вправе всякий быть в известной мере уверенным, что брак это и сделает? Выходит так, что в попытке быть нравственным он последовал за дьяволом в обличье ангела света. Но если так, то где та почва, на которую может человек опереть стопы ног своих[252] и ступать хоть в какой-то безопасности?
249
В Быт 25 рассказывается история Исава, продавшего своё первородство младшему брату Иакову за миску чечевичной похлёбки, а впоследствии обманутого Иаковом же, когда тот хитростью получил отцовское благословение. В Мал 1:3 говорится, что Бог возненавидел Исава. Об ожесточении его сердца (как, например, сердца фараонова в Исх 7:13) не говорится нигде.