Что до теобальдовых прихожан, то фермеры были благовоспитанны, а подёнщики и их жёны — услужливы. В приходе наблюдалось некоторое диссидентство, следствие халатности предыдущего настоятеля, но, гордо заявила миссис Теобальд, «Я думаю, с этим Теобальд справится легко!» Церковь представляла собой затейливый образчик позднероманской архитектуры с наслоениями из раннеанглийской эпохи. Здание находилось в состоянии, которое мы ныне назвали бы ужасающим, но ведь сорок-пятьдесят лет назад церквей в хорошем состоянии было очень мало. Если в нынешнем поколении можно выделить какую-нибудь характерную черту, отличающую его от других, то это его выдающиеся достижения в реставрации церквей.
Гораций в своей оде проповедовал восстановление храмов:
После эпохи Августа не было в Риме сколько-нибудь долгих периодов, когда всё шло хорошо, но было ли это потому, что там восстанавливали храмы или, наоборот, потому что не восстанавливали, — мне неведомо. Одно могу сказать: после Константина[65] с храмами[66] стала совсем беда, а город Рим всё ещё сохраняет известную значимость.
Здесь уместно будет сообщить, что спустя немного лет после прибытия в Бэттерсби Теобальд нашёл, в чём применить себя с пользой: в перестройке бэттерсбийской церкви. Работы стоили дорого, и он сам жертвовал на них — жертвовал в буквальном смысле слова собой. Он был сам себе архитектор, и это давало большую экономию; однако в 1834 году, когда Теобальд затеял этот проект, архитектуру не очень-то понимали, и результат вышел не столь удовлетворительный, какой мог бы получиться, подожди он несколько лет.
Любое произведение рук человеческих, будь то в литературе, музыке, живописи, архитектуре или в чём угодно, есть портрет самого автора, и чем усерднее старается он утаить себя, тем более явственно, вопреки всем стараниям, проявится его характер. Очень вероятно, что я и сам всё это время, пока пишу настоящую книгу, возвожу на себя хулу, ибо очень хорошо понимаю, что, хочу я того или не хочу, но обрисовываю самого себя более достоверно, чем любого из выводимых мною на суд читателя персонажей. Это прискорбно, но что поделаешь, — и теперь, воздав должное Немезиде[67], скажу, что бэттерсбийская церковь в её обновлённом виде всегда поражала меня как самый точный портрет Теобальда — такой точный, какого ни один скульптор или живописец, разве что какой-нибудь великий мастер, создать не в состоянии.
Помню, гостил я у Теобальда — это было шесть-семь месяцев спустя после его женитьбы, и старая церковь ещё стояла нетронутая. Я пошёл в неё и почувствовал себя так, как, должно быть, чувствовал по возвращении домой исцелённый от проказы Нееман[68] в тех особых случаях, когда ему приходилось сопровождать своего господина. Это чувство — и люди, которых я встретил там, — врезались в мою память крепче, чем теобальдова проповедь. Как сейчас вижу перед собой этих мужчин в синих робах с передниками до пола и этих старух в багровых плащах; шеренгу невыразительных, тупых, скучающих деревенских парней, нескладных телосложением и невидных лицом, род безжизненный и апатичный, напоминающий французских пейзан дореволюционной эпохи, как описал их Карлейл[69], ушедший род, теперь уже вытесненный новым поколением крестьян — посмышлёнее, посимпатичнее внешне, с большими надеждами на будущее, осознавших, что и они имеют право на счастье — на столько счастья, сколько смогут себе добыть, и начинающих понимать, как его лучше всего добыть.
Один за другим вваливаются они в церковь, гремя подкованными сапогами; пар валит у них изо рта — потому что теперь зима; они топают ногами, отряхивая снег, и сквозь открытую дверь мне мельком видится мрачное свинцовое небо и укрытые снегом могилы. Какими-то необъяснимыми ходами возникает у меня в голове мотив, который Гендель повенчал со словами «А где-то рядом хлебопашец праздный»[70], и выбить его оттуда нет никакой возможности. Как дивно понимал этих людей старина Гендель!
64
65
Император, в правление которого христианство стало официальной религией Римской империи.
69
Томас Карлейл (1795–1881), шотландский историк и эссеист, автор трёхтомной «Французской революции».
70
Ария «There the ploughman near at hand» из драматической кантаты Генделя «L’Allegro, Il Penseroso, ed il Moderato» на стихи Мильтона.