Пожалуй, я сказал достаточно, чтобы у читателя создалось должное впечатление о том, в какого рода место забросила Теобальда судьба и на какого рода женщине он женился. Теперь о его занятиях. Вот он тащится по щиколотку в грязи вдоль деревенских аллей и нескончаемых просторов заросших ржанкой пастбищ, чтобы посетить умирающую жену некоего подёнщика. Он окармливает её хлебом и вином со своего стола, и притом довольно щедро. Кроме того, по его мнению, он доставляет ей то, что он любит называть духовным утешением.
— Боюсь, сэр, что я попаду в ад, — хнычет больная. — О, сэр, спасите меня, спасите, сделайте так, чтобы я не попала в ад! Я не могу, сэр, я умру от страха, меня в холодный пот бросает, как подумаю об этом.
— Миссис Томпсон, — веско говорит Теобальд, — вы должны иметь веру в драгоценную кровь Искупителя. Только Он один может вас спасти.
— А вы уверены, сэр, — говорит она, глядя на него с тоской в глазах, — что Он меня простит? — Ведь я не была хорошим человеком — о, не была, не была! И если бы только Бог сказал «да», сам, своими устами, когда я спрошу, прощаются ли мне мои грехи…
— Так ведь они уже вам прощены, миссис Томпсон, — говорит Теобальд с оттенком суровости в голосе, ибо они уже ходили по этой дорожке не раз и не два, и вот уже добрых четверть часа он выслушивает стенания несчастной. Тут он прерывает разговор молитвой из требника «Посещение больных», и бедняжке, охваченной благоговейным ужасом, уже не до выражений беспокойства о состоянии своей души.
— Вы не могли бы сказать мне, сэр, — восклицает она жалостно, видя, что он собирается уходить, — ведь вы можете сказать, что нет никакого страшного суда и никакого ада? Я могу смириться с тем, что нет рая, сэр, но с тем, что есть ад, не могу, не могу!
— Миссис Томпсон, — внушительно возражает он, — умоляю вас не допускать ни малейших сомнений относительно этих двух краеугольных камней нашей религии, особенно в такой момент. Если мы и можем быть в чём-то уверены, так это в том, что однажды предстанем пред страшным судищем Христовым, и что нечестивые будут низвергнуты в огнь неугасимый. Усомнитесь в этом, миссис Томпсон, — и вы пропали.
Несчастная в пароксизме страха зарывает горящее лицо в платок, и поток слёз приносит ей, наконец, облегчение.
— Миссис Томпсон, — говорит Теобальд, уже взявшись за ручку двери, — держите себя в руках, успокойтесь. Прошу вас, вы должны поверить моему слову: в день страшного суда все ваши грехи отмоются добела кровью Агнца, миссис Томпсон. Ей-ей, — восклицает он в экстазе, — будь они так же алы, как Его кровь, но убедятся яко снег, яко шерсть агнца![74] — И он со всех ног бросается прочь из смрадной атмосферы лачуги на чистый воздух. О, как он благодарен Богу, что всё кончилось!
Он возвращается домой с сознанием, что исполнил свой долг и доставил утешение религией[75] умирающей грешнице. В приходском доме его ожидает любящая супруга; она уверяет его, что не было и нет на свете священнослужителя, так заботящегося о благосостоянии своей паствы. Он охотно верит; у него природная склонность верить всему, что бы ему ни говорили, а кому же знать все обстоятельства дела, как не его жене? Бедняга! Он сделал всё, что мог, но что может рыба, вытащенная из воды? Он принёс хлеб и вино — да, это он может; он пойдёт туда снова и принесёт ещё хлеба и вина; день за днём тащится он по всё тем же заросшим ржанкой полям и в конце пути выслушивает всё те же мучительные слова о страшных предчувствиях, которые он изо дня в день заглушает, но не развеивает, и так изо дня в день, изо дня в день, пока, наконец, милосердное бессилие не сделает страдалицу равнодушной к своему будущему, и тогда Теобальд с удовлетворением отметит, что её душа успокоилась в мире с Иисусом.
Глава XVI
Он не любит эту сторону своей профессиональной деятельности — он ненавидит её, — но самому себе в этом не признаётся. В нём вообще укоренилась привычка не признаваться себе в каких-то вещах. И всё же его не оставляет смутное ощущение, что жизнь была бы много приятней, не будь на свете больных грешников, или хотя бы относись они поспокойнее к перспективе вечных мук. Он не ощущает себя в своей стихии. Вот фермеры — да, они выглядят так, как будто они в своей стихии. Они упитаны, полны здоровья, всем довольны; между ним и ими — глубокая пропасть. Тяжёлая складка ложится по углам его рта, лицо вытягивается, так что теперь, даже если бы он не носил чёрного сюртука и белого галстука, и ребёнок угадал бы в нём священника.