Вот как получилось, что их дети были такими бледными и хилыми: они страдали ТОСКОЙ ПО ДОМУ. Они умирали с голоду, хотя их и закармливали, — потому что пичкали не тем, чем надо. Природа отплатила детям — но не Теобальду и Кристине. Да и с чего бы? Ведь это не они влачили голодное существование. В этом мире есть два типа людей — те, кто грешит, и те, против кого грешат; и уж если приходится принадлежать к одному из этих типов, то уж лучше к первому!
Глава XXVII
Но хватит уже подробностей из ранних годов моего героя. Достаточно сказать, что он в конце концов через них прошёл и к двенадцати годам выучил наизусть греческую и латинскую грамматику до последней страницы. Он прочёл почти всего Виргилия, Горация и Ливия и невесть сколько греческих пьес; он был силён в арифметике, досконально знал первые четыре тома Евклида и неплохо владел французским. Пора было поступать в школу, и вот его определяют в гимназию к знаменитому доктору Скиннеру[114] из Рафборо[115].
В свою бытность в Кембридже Теобальд шапочно знавал доктора Скиннера. Это был светоч и светило во всём, чем бы он ни занимался с самого детства. Это был воистину великий гений. Все это знали и, более того, говорили, что он — один из тех немногих, к которым слово «гений» применимо безо всякого преувеличения. Разве ему не присудили невесть сколько университетских стипендий ещё на первом курсе? Не был ли он впоследствии математическим гением старших курсов Кембриджа, первым медалистом почётного ректора и ещё не знаю кем? И потом, он был такой замечательный оратор; в дискуссионном клубе он не знал себе равных и был, разумеется, его президентом; в моральном отношении — а это слабое место многих гениев — он был безупречен; но самое главное из всех его выдающихся качеств, более, может быть замечательное, чем даже его гениальность, было то, что биографы назвали «простодушной и даже детской серьёзностью характера», серьёзностью, которая проявлялась в той торжественности, с которой он говорил даже о пустяках. О том, что в политике он стоял на стороне либералов, можно и не упоминать.
Внешность у него была не слишком пленяющей. Был он среднего роста, тучен телом, отличался неистовым взглядом серых глаз, мечущих пламя из-под огромных кустистых бровей, наводящих страх на всякого, кто приближался к нему. И всё же, если и имелось у него слабое место, то его можно было обнаружить именно в связи с его наружностью. В юности он был рыж, но когда получил свою первую степень, у него случилось воспаление мозга, и ему пришлось обрить голову; когда он снова появился на людях, на нём был парик, причём далеко не такой рыжий, какими были его натуральные волосы. С тех пор он не только никогда не расставался с париком, но с каждым годом этот парик все больше и больше терял рыжину, пока, наконец, к сорока годам от рыжего не осталось и следа — Скиннер положительно стал темно-гнедым.
Когда доктор Скиннер был ещё очень молод — не старше, кажется, двадцати пяти, — открылась вакансия директора гимназии в Рафборо, и его без колебаний пригласили. Результаты подтвердили правильность выбора. Ученики доктора Скиннера отличались всегда и во всём, в какой бы университет ни поступали. Он формировал их умы по образцу своего собственного и оставлял в них отпечаток, который не стирался до конца жизни и даже дальше; кем бы ни становился выпускник Рафборо, он навсегда оставался богобоязненным и серьёзным христианином, в политике же либералом, а то и радикалом. Конечно, находились мальчики, неспособные по достоинству оценить красоту и возвышенность натуры доктора Скиннера. Такого рода мальчики отыщутся, увы, в любой школе; в отношении таких рука доктора Скиннера была, и совершенно справедливо, тяжела. Всё время, пока между ними существовала связь, он поднимал руку на них, а они на него. Они не просто его не любили — они ненавидели всё, что он собою воплощал, и потом на протяжении всей жизни отвращались от всего, что напоминало им о нём. Впрочем, таких было меньшинство, и дух в школе царил решительно скиннерианский.
115
Слово «rough» («раф») означает нечто грубое, шершавое, неотёсанное; «боро» — распространённое окончание в названиях городков («городок», собственно, и обозначающее).