Но его труды, даже независимо от их ценности в денежном выражении, составили ему прочное имя в литературе. Так Галлион[119], вероятно, полагал, что его слава будет зиждиться на его трактатах по естествознанию; мы ныне черпаем их содержание у Сенеки, с которого он их скомпилировал; по нашим сведениям, они могли содержать полную теорию эволюции, но они до нас не дошли, и бессмертие пришло к Галлиону оттуда, откуда он меньше всего на свете его ожидал, и по причине, которая меньше всего польстила бы его тщеславию. Он обрёл бессмертие потому, что не обратил должного внимания на самое видное из всех движений, с которыми когда-либо соприкасался (желаю всем желающим обрести бессмертие поучиться на его примере и не поднимать так много шума по поводу самых видных движений); и так же доктор Скиннер, если и обретёт бессмертие, то это, скорее всего, произойдёт по совсем другой причине, чем та, которую он так любовно лелеял в своём воображении.
Может ли такому человеку прийти в голову, что на самом деле он зарабатывает деньги тем, что развращает юношество; что кормящая его профессия — выдавать чёрное за белое в глазах тех, кто ещё слишком юн и неискушён, чтобы уметь его разоблачить; что он утаивает от тех, кого берётся учить, самую сущность аргументации — а ведь чтобы научиться аргументировать, они вправе полагаться на добросовестность того, кто по смыслу своей профессии должен быть правдивым; что он — просто необузданный полуиндюк, полугусак, который своей замшелой, жёлчной физиономией и кулды-мулдыкающим голосом может запугать робкого, но задаст стрекача, наткнувшись на сильного; что его «Размышления об апостоле Иуде» на самом деле от начала до конца содраны из разных мест без ссылки на источники и не заслуживают даже презрения, когда бы не вера столь многих людей в то, что они написаны честно? Может быть, только миссис Скиннер могла бы поставить его на место, если бы дело того стоило; но она была слишком занята ведением хозяйства и заботами о том, чтобы мальчиков хорошо кормили и ухаживали за ними в болезни — в чём, кстати сказать, вполне преуспевала.
Глава XXVIII
Эрнест был наслышан страшных рассказов о нраве доктора Скиннера и об издевательствах, которые младшим мальчикам в Рафборо приходилось терпеть от старших. К тому времени он уже натерпелся сполна, и перспектива ещё худших тягот, какого бы рода они ни были, ему отнюдь не улыбалась. Когда выезжали из дома, он ещё крепился, но когда ему сказали, что Рафборо уже недалеко, он, увы, разревелся. Отец и мать были с ним — они ехали в собственной карете; железная дорога тогда ещё до Рафборо не дошла, и те сорок миль, что отделяли его от Бэттерсби, легче всего было преодолеть именно так.
Заметив, что он плачет, мать почувствовала себя польщённой и приласкала его. Она сказала, что понимает, как грустно ему расставаться с таким счастливым семейством и жить среди людей, которые, хотя и будут, конечно, очень хорошо к нему относиться, а всё же никогда, никогда так исключительно хорошо, как его дорогие папа и мама; и, однако же, если говорить правду, она сама заслуживает гораздо большего сочувствия, чем он, ибо расставание причиняет ей больше страданий, чем, конечно, ему, и прочая, и прочая; Эрнест же, когда ему сказали, что его слёзы — это слёзы печали от расставания с домом, принял такое объяснение на веру и до истинной их причины доискиваться не стал. Подъезжая к Рафборо, он взял себя в руки и встретил доктора Скиннера довольно спокойно.
119
Юлий Галлион (ок. 5 до н. э. — 65 н. э.), римский проконсул, старший брат философа, писателя и государственного деятеля Луция Аннея Сенеки (ок. 4 до н. э. — 65 н. э.). Когда иудеи привели апостола Павла на его суд, прогнал их, велев самим разбираться в вопросах веры (см. Деян 18:12 и сл.).