По прибытии они сели за ленч с доктором и его супругой, и затем миссис Скиннер провела Кристину по комнатам и показала, где будет спать её мальчуган.
Что бы ни говорили мужчины по поводу исследований человеческого рода, женщины твёрдо верят, что наиболее достойным объектом исследований для рода женского является женщина. Кристина была настолько поглощена исследованием миссис Скиннер, что ни на что другое её внимания уже не хватало; подозреваю, что и миссис Скиннер очень внимательно приглядывалась к Кристине. Кристина была очарована, как и всегда при новом знакомстве, ибо находила в новых знакомых (как и все мы, вероятно) нечто соприродное кресту; миссис же Скиннер, могу себе представить, повидала на своём веку столько кристин, что никаких новых откровений данный конкретный экземпляр в её сознание не привнёс; мне кажется, её личное мнение отражало авторитетное суждение одного известного директора школы, который сказал, что все родители — кретины, и особенно матери; впрочем, она была сама любезность и без конца расточала улыбки, что Кристина с удовольствием проглотила как дань именно ей, Кристине, ни для какой другой мамаши не доступную.
Тем временем Теобальд с Эрнестом находились с мистером Скиннером в библиотеке — комнате, где экзаменовали новеньких, а стареньким устраивали нагоняи и экзекуции. О, если бы стены этой комнаты умели говорить, о каких глупостях и жестокостях они бы порассказали!
Как и у всех других домов, у дома мистера Скиннера был свой особый запах. В библиотеке преобладал запах юфти, но наряду с ним там отдавало чем-то вроде аптеки. Этот аромат доносился из расположенной в углу небольшой лаборатории, одного обладания которой вкупе с небрежно оброненными в разговоре словечками «карбонат», «гипосульфит», «фосфат» и «валентность» было достаточно, чтобы даже самых заядлых скептиков убедить в том, что доктор Скиннер глубоко образован в химии.
Замечу в скобках, что доктор Скиннер баловался очень многими вещами, в том числе и химией. Это был человек множества малых познаний, каждое из которых опасно. Помню, Алетея Понтифик со свойственным ей ехидством сказала мне, что он напоминает ей Бурбонских принцев по их возвращении из ссылки после битвы при Ватерлоо, только с точностью до наоборот: те ничему не научились и ничего не забыли, а доктор Скиннер научился всему и всё забыл. Мне же в этой связи сейчас вспомнилось ещё одно из её ехидных высказываний о докторе Скиннере. Она как-то раз сказала мне, что он обладает кротостью змеи и мудростью голубки[120].
Но вернёмся в библиотеку. В ней висел над камином поясной портрет самого доктора Скиннера работы Пикерсгилла Старшего, чьи достоинства доктор Скиннер одним из первых оценил и затем пропагандировал. Других картин в библиотеке не было, зато в столовой находилась прекрасная коллекция, которую собирал со свойственным ему вкусом сам доктор. Впоследствии он существенно её пополнил, и когда, много позже, она пошла с молотка у Кристи[121], в ней обнаружилось немало поздних и наиболее зрелых работ Соломона Харта, О’Нила, Чарльза Лендсира и множества других недавних наших академиков, имена которых мне сейчас не вспомнить. Так было собрано вместе и выставлено на обозрение публики много работ, которые в своё время привлекли внимание на выставках в Академии и последующая судьба которых возбуждала некоторое любопытство. Цены, за которые они пошли, вызвали разочарование душеприказчиков, но такие вещи, в конце концов, сильно зависят от игры случая. Некий беспринципный репортёр разругал коллекцию в одном известном еженедельнике. Кроме того, незадолго до этого на рынок была выброшена большая партия картин, так что на данном аукционе чуть не разразилась паника — как реакция на царившие ранее высокие цены.
Стол в библиотеке был завален книгами; между ними в беспорядке валялись рукописные страницы — вероятно, упражнения и экзаменационные листы учеников. Комната вообще производила гнетущее впечатление — как царившим в ней беспорядком, так и атмосферой учёности. Входя в неё, Теобальд с Эрнестом споткнулись о край большой дыры в турецком ковре, и поднявшаяся при этом пыль показала, как давно его не выбивали. Необходимо отметить, что вины миссис Скиннер тут не было никакой: сам доктор предупредил, что если кто тронет его бумаги, это будет смерти подобно. У окна стояла большая клетка с парой диких голубей, от чьего жалобного воркованья помещение делалось ещё более унылым. Стены от пола до потолка были уставлены книжными полками, и книги на каждой стояли в два ряда. Это было ужасно. На заметнейшем из заметных мест самой заметной полки стоял ряд роскошно переплетённых томов, озаглавленных «Труды Скиннера».