Нашёлся и формальный повод: многолетняя жизнь в Лондоне якобы начала сказываться на её здоровье, и доктор прописал ей пожить год-другой в деревне, а Рафборо порекомендовал за чистый воздух и за лёгкость сообщения с Лондоном — к тому времени туда уже дошла железная дорога. Она ни в коем случае не хотела дать брату и невестке повод выказывать недовольство, если бы при близком знакомстве с племянником оказалось, что она не сможет с ним поладить, ни также возбуждать в душе самого мальчика неоправданные надежды.
Итак, порешивши, как всё будет устроено, она написала Теобальду, что собирается снять в Рафборо дом начиная с Михайлова дня[140] (который как раз приближался), и как бы невзначай заметила, что среди прочих прелестей Рафборо её привлекает и то, что в тамошней гимназии учится её племянник, и она будет иметь возможность чаще с ним видеться.
Теобальд с Кристиной знали, как сильно Алетея любит Лондон, и её желание жить в Рафборо показалось им странным, но им не пришло в голову заподозрить её в том, что она делает это исключительно ради племянника, ни, тем более, в том, что она замышляет сделать его своим наследником. Если бы они догадались, они возревновали бы так сильно, что, рискну предположить, просили бы её поехать жить в другое место. Но Алетея была двумя или тремя годами младше Теобальда, ей не было ещё и пятидесяти, а дожить она очень просто могла и до восьмидесяти пяти, и до девяноста, так что заглядываться на её деньги не стоило, и брат с невесткой мысленно, так сказать, закрыли иск, причём с возмещением судебных издержек — в смысле молчаливого соглашения о том, что случись с нею что-нибудь, пока сами они живы, её деньги автоматически перейдут к ним.
А вот перспектива частого общения Алетеи с Эрнестом — это дело серьёзное. Кристина, как это у неё часто бывало, заранее почуяла неладное. Алетея — человек мира сего, то есть суетный человек, ну, то есть, настолько суетный, насколько это возможно для сестры Теобальда. В своём письме к брату та писала, что понимает, как много места в его и Кристининых мыслях занимает забота о благе их сына. Алетея полагала, что выразилась вполне уместно, но Кристине этого было недостаточно, это было сказано недостаточно хорошо, недостаточно сильно.
— Откуда ей знать, — воскликнула она, когда Теобальд показал ей письмо, — как много мы думаем о нашем родном малыше! Полагаю, дорогой, Алетея понимала бы в этих вещах лучше, имей она собственных детей.
Самое меньшее, что удовлетворило бы Кристину, — это если бы Алетея написала, что мир не знал ещё родителей, которые могли бы сравниться с нею и Теобальдом. Её вовсе не устраивало, что между тётей и племянником мог теперь возникнуть некий союз: ни она, ни Теобальд не желали, чтобы у Эрнеста были хоть какие-то союзники. Джои и Шарлотта — вот все союзники, какие только могут ему понадобиться. Но что поделаешь, если уж Алетея положила переехать в Рафборо, им её не остановить, и надо принимать это как факт.
Прошло несколько недель, и Алетея положила-таки переехать в Рафборо. Нашёлся подходящий дом, с лужайкой и садом. «По крайней мере, — сказала она себе, — у меня будут свежие яйца и цветы». Она даже подумывала завести корову, но потом от этой мысли отказалась. Она начала заново обставлять весь дом, не взяв из своей квартиры на Гауер-Стрит ни вещички, и к Михайлову дню — ибо дом, когда она в него вселилась, был совершенно пуст — устроилась вполне уютно и почувствовала себя как дома.
Едва ли не первым делом мисс Понтифик пригласила к себе на завтрак дюжину самых умных и воспитанных мальчиков. Со своего места в церкви она могла наблюдать лица старшеклассников и скоро решила для себя, с кем из них стоит сблизиться. Мисс Понтифик, сидя в церкви напротив мальчиков и зорким критическим взглядом сквозь вуаль оценивая их по особым, чисто женским критериям, пришла к более верным заключениям, чем даже сам доктор Скиннер. В одного мальчика она влюбилась по одному тому, как он натягивал перчатки.
Мисс Понтифик, как я уже сказал, через Эрнеста вышла на этих мальчиков, заполучила их к себе на завтрак и сытно накормила. Нет такого мальчика, который отказался бы от сытной еды, особенно из рук добросердечной и к тому же симпатичной женщины. Мальчик в этом отношении — как добродушная собака: кинь ей кость, и она твоя. Алетея воспользовалась всеми мыслимыми уловками, чтобы подружить их с собою, а через это заставить хорошо относиться к Эрнесту. Она узнала, что футбольный клуб испытывает некоторые финансовые трудности, и тут же пожертвовала полсоверена на их устранение. Устоять против неё у мальчиков просто не было шансов — она подстреливала их одного за другим, как токующих глухарей. Но и для неё самой это не прошло бесследно, ибо, как писала она мне, она прямо-таки прикипела душой к полудюжине из них. «Насколько они приятней, — писала она, — и насколько больше знают, чем люди, которые их якобы учат!»