Часто и укоризненно моргает Ямбориха — укоризна обращается не к кому-нибудь, а к небесам. Две слезинки выкатываются из глаз. Потом еще две.
Слезинки поблескивают в свете лампы, тяжелые, желтоватые, и падают на подушку.
Падают просто, без затей, как падают обычно слезы из глаз толстых баб…
5
Мираж играет над полями, обрамляя горизонт волшебным кружевом.
Течет на горизонте марево, расплывается зыбким ковром; вот так утренняя заря тает, растекается под лучами встающего солнца.
Едет через поле телега, запряженная двумя лошадьми, за ней скачет жеребенок. Мираж захватил жеребенка одним краешком — и вот уж его голова касается неба.
Хороша нынче погода. На заре еще иней лежал кой-где, а сейчас тепло, сухо. Поле все зеленое, лишь голубыми зеркальцами блестят кое-где лужи, озерца. Смотрятся в них сверху облака и жаворонки.
На пашнях плуги поблескивают, мужики бредут за плугами, над головами у них пролетают чибисы. А здесь, на равнине, землекопы копошатся. Издали видны их белые рубахи; парком выброшенная, взбудораженная земля. Уходят вдаль ряды вешек: сначала редко, потом все гуще. В промежутки между вешками и свозят мужики землю.
Из местных мужиков мало кто пошел землекопами: человек тридцать всего. Больше не набралось, хоть рассыльные ходили с барабанами, кричали по всей деревне. Не всем это под силу. У кого тачки нет, у кого просто кишка тонка целый день землю копать да возить. Так что беднота больше на поденные работы норовит пристроиться. Заработок тут, конечно, поменьше, да труд полегче. А это тоже дело не последнее. И попроще здесь работа — землю на дамбе ровнять, утрамбовывать.
Трамбовки почти у всех сделаны из старинных снарядов. Которые, значит, не взорвались в свое время. Запал не сработал. После сорок девятого[35] снарядов этих было в окрестностях видимо-невидимо. И сейчас еще много их валяется по дворам у местных мужиков. А в имении — еще больше. Долго не могли придумать, как их использовать, И вот — придумали, пришло-таки их время. Конечно, снаряды эти уже пустые, заряд из них вытянули давно и головку свернули. Остается кол туда вбить — и готова трамбовка. Держит ее мужик двумя руками, поднимает и опускает, поднимает и опускает целый день. А сам постепенно, мелкими шажками, движется вперед. За ним, таким же манером, с такой же трамбовкой, идет следующий, и так далее. С утра еще терпима работа — к полудню же начинает казаться, что вечер никогда больше не наступит… Наверное, рабам на галерах вот так же надоедало поднимать-опускать весло.
Кстати говоря, насчет снарядов этих много легенд ходит в окрестностях. Старухи, например, рассказывают: в былое время вдова одна, прабабка Косорукого Бикаи, нашла как-то в поле два снаряда. Обрадовалась им, все любовалась, гладила. Еще бы: чудные такие штуки, красивые. Домой приволокла: мол, на что-нибудь сгодится. Так они и лежали, сначала во дворе, потом в сенях. А раз как-то обед она варила, большой обед, бог знает уже, по какому случаю. Котел с мясным супом на треноге кипел, а вот на что капусту поставить? Думала, думала — и придумала… Одним словом, поставила она капусту на снаряды. Огонь развела под котлом, все как водится.
Ладно. Варится капуста, бурлит… а потом вдруг как ухнуло — будто небо раскололось. Была капуста — нет капусты. Будто корова языком слизнула. Вместе с мясным супом. И с трубой. И с сенями. Спасибо еще, сама-то бабка как раз вышла веток наломать для очага.
Это — одна легенда. А другая легенда вот о чем: снарядов здесь так много неспроста — хотели австрийцы примерно наказать деревню. За то, что очень уж много австрияков было здесь убито и потихоньку закопано в навозные кучи или еще куда. Особенно всяких квартирмейстеров, курьеров и других, кто в одиночку появлялся.
Очень уж близко к сердцу приняли тогда мужики освободительную борьбу; поняли ее в таком смысле, что, мол, бей неприятеля, где ни попадется. Вот и били. Не виноваты ж они, что никто им не сказал: дескать, кончена, мужики, освободительная борьба. Хватит, мол. Пора сложить оружие. Пора сесть тихо и хвост поджать. Сами-то они пока об этом догадались! А как догадались — и рады бы оставить в покое чертовых австрияков, да поздно было. Вот и разбежался народ по окрестностям, чтобы хоть деревню не расстреляли из орудий, не сровняли с землей.
Надо вам сказать, что армейские поставщики и в старое время были мошенниками, не докладывали порох в снаряды, так что и половина не взорвалась… А тут австриякам уходить надо было; вместо них русские[36] пришли. И опять же никто не сказал мужикам, что этих нельзя трогать. Мужики думали, что кто-кто, а уж это точно неприятель. И резали их почем зря. Однако, конечно, не без оглядки, а где поменьше. По одному там, по два…
36
Царская армия по просьбе австрийского двора участвовала в подавлении венгерской революции 1848—1849 гг.