И скольких чангов, скольких сазов ропот
Откликнулся на их неслышный шепот!
От их напева мир обременен
Мутрибами всех будущих времен.
Но чем согласней этот лад звучащий,
Тем о двоих враги злословят чаще.
Год миновал, а юная чета
Живет в мечтах, да и сама — мечта.
Лейли в саду
В садах плодовых, в рощах тонкоствольных
Цветы — как лица щедрых и довольных.
Из розовых и ярко-красных роз
Над миром знамя пестрое взвилось.
А между тем всю ночь в листве зеленой
Неистовствует соловей влюбленный.
Фиалка шепчет свой смиренный стих,
Два локона на землю опустив.
Набрякла почка и хранит в колчане
Шипы, что встанут вкруг ее венчанья.
И ненюфары, солнцем залиты,
Прудам без боя отдали щиты.
Нарядный бук еще нарядней станет,
Затейливой своей прической занят.
Нарцисс, огнем пылая изнутри,
Проснулся в лихорадке, ждет зари,
Открыла роза поцелуям очи:
Кто равен розе в благовоньях ночи?
Все птицы в бестолковости своей
Хотели бы запеть, как соловей.
Лишь голубь, к счастью мирному готовясь,
Подруженьке рассказывает повесть.
А соловей, как бесноватый, пьет
Глотками воздух — и поет, поет!
В такой благословенный час цветенья
Лейли выходит из дому в смятенье.
Вокруг Лейли — приставленные к ней,
Как ожерелье блещущих камней,
Тюрчанки, гостьи в крае аравийском.
В оправе гурий, в их соседстве близком,
Идет Лейли, — да сгинет глаз дурной! —
Чтоб надышаться раннею весной
И венчиком затрепетавших губок
Пригубить вслед нарциссу влажный кубок.
Со всех цветов и трав, куда ни глянь,
Благоуханья требует, как дань.
И, с тенью пальмы тень свою скрещая,
К родным вернется, радость возвещая…
Но нет! Иная цель у красоты —
Не кипарис, не розы, не цветы.
Лейли в саду, в убежище укромном,
У ветерков о страннике бездомном
Выспрашивала робко. Соловью
Шептала тайну горькую свою.
Вздохнула глубоко и замолчала —
И на сердце как будто полегчало.
Есть пальмовая роща в той стране.
Казалось, это блещет в глубине
Китайская картина. Дивной кистью
Рисованы густые эти листья.
Нигде клочка подобного земли
В песках арабы встретить не могли.
И вот Лейли с подругами под сенью
Приветных пальм стоит без опасенья.
Казалось, в изумруде трав возник
Тот движущийся розовый цветник.
Казалось, розы на лужок присели,
Наполнив рощи звуками веселья.
Но вот затих их говорок и гам.
Одна блуждает дева по лугам.
И в зарослях цветочной кущи тонет.
И мнится — соловей полночный стонет:
«О верный друг, о юный кипарис!
Откликнись мне, на голос мой вернись!
Приди сюда, в мой сад благоуханный,
Дай мне вздохнуть, от горя бездыханной.
А если нет в наш край тебе пути,
Хоть ветерком о том оповести».
И не успела смолкнуть, слышит дева:
Раздался отклик милого напева.
Какой-то путник, недруг или друг,
Прислушался, и зазвучала вдруг,
Как жемчуг, скрытый в море мирозданья,
Газель Меджнуна, просьба о свиданье:
«О бедность издранной одежды моей!
О светлый привратник надежды моей!
Меджнун захлебнулся в кровавой пучине,—
Какое до этого дело Лейли?
Меджнун растерзал свое сердце и тело,—
Чей пурпур багряный надела Лейли?
Меджнун оглашает пустыню рыданьем,—
Какое веселье владело Лейли?