Клянусь Аллахом, ибо не напрасно
Он сотворил меня такой прекрасной.
Как ни желай, не дамся нипочем,
Хоть бей меня, хоть заколи мечом!»
Муж эту клятву страшную услышал
И, радуясь, что невредимым вышел,
Решил, — не будет близости меж них.
Отказу подчинился и притих,
Настойчивый, учтивый, безответный,
Повсюду рядом с ней он незаметно,
Просозерцав недели две луну,
Сам очутился у нее в плену.
Тогда решил: «Я от любви бледнею
И молча отступаю перед нею.
Уж лучше, созерцая издали,
Довольным быть, что не ушла Лейли».
А ей сказал: «Будь от меня далеко,
Будь проклят я, не перейду зарока».
И после перемирья был он рад,
Скрещая с ней, хоть и случайно, взгляд.
А роскошь сада, дева-недотрога,
Уставившись на пыльную дорогу,
Ждала, чтоб ветер, дующий до слез,
Пыль из-под ног любимого занес.
Вдруг из шатра немилого выходит,
Рыдает громко, безутешно бродит,
Вдруг побежит, как будто опьянев:
Все спуталось — печаль, и стыд, и гнев,
И горько ей и страшно, что бесславно
Все скрытое разоблачилось явно,
Но страха нет пред мужем и отцом —
Она проходит с поднятым лицом.
Когда любовь становится алмазом,
Что ей отец, что муж с его приказом!
Меджнун узнает о замужестве Лейли
Меджнун разрывает цепи и убегает от нищей старухи в пустыню. Он лежит простертый на земле. К нему подъезжает путник на верблюде и кричит ему, что Лейли вышла замуж, предала и забыла его. Он убеждает Меджнуна забыть о неверной возлюбленной — ведь от женщины верности ждать вообще нельзя. Меджнун бьется головой о камни в бурном приступе отчаяния… Тогда вестник пытается его утешить, говорит, что Лейли уже год как замужем, но все еще верна Меджнуну.
Меджнун жалуется мысленному образу Лейли
Меджнун в мыслях обращается к образу Лейли с речью, напоминает ей об их детстве, любви, их верности, говорит, что никогда не откажется от любви к ней.
Снова отец приходит к Меджнуну
Иранец некий сказывал: отныне
Отец Меджнуна пребывал в унынье,
Напрасно тратил время, денег тьму,
Чтоб угодить больному своему.
Мой эфиопа трижды и семижды,
Но эфиопа тем не обелишь ты.
Отец уже был немощен и стар.
Он чувствовал, что близится удар
И распахнет последние ворота.
И старцу опостылела забота
И тесен показался дом родной.
Охрипла флейта горла. И струной
Ночного чанга в нем росла тревога,
Что смерть уже стучится у порога.
Тогда он посох страннический взял,
Двум отрокам сбираться приказал
И вышел в путь в надежде и в веселье.
Вновь перед ним скалистые ущелья,
И зелень трав, и чахлые пески,
Кто странствует, не чувствует тоски.
Но нет нигде следов родного сына.
Вдруг кто-то рассказал, что есть трясина,
Есть ямина зловонная в парах,
Казан горючих смол, гниющий прах,
Туманом отвратительным одетый,
Обитель кары, спрятанная где-то.
И поспешил отец, не опоздал.
Он сына в страшном облике узнал!
Узнал — и сердце жить не захотело,
Пред ним нагое, высохшее тело,—
Костяк недвижный в кожаном чехле,
Свивающийся, как змея, во мгле,—
Изгнанник ослепительного мира,
Поклонник изменившего кумира,—
Цеп, молотящий призраки и сны,—
Тончайший волос, вихрем быстрины
Носимый и зачем-то сбереженный,—
Бродячий пес, чумою зараженный,—
Котел, который выкипеть не смог,—
Воспламененный разум, сбитый с ног,—