К госпоже сахароустой руки я простер,
У нее живым согласьем засветился взор.
Начал я у девы милой ноги целовать,
Возразит — я с большей силой стану обнимать.
Уж надежды птица пела мне из тьмы ветвей,
Если б двести душ имел я, — все бы отдал ей.
«О скажи, услада сердца, — я молил ее,—
Кто ты, сладостная? Имя назови свое!»
«Я тюрчанка с нежным телом, — молвила она.—
Нежною Тюркназ за это в мире названа».
Молвил я: «Как дивно сходны наши имена!..
Звуком имени со мною ты породнена.
Ты — Тюркназ, что значит — Нежность. Я — Набег — Тюрктаз.
Я молю тебя: немедля нападем сейчас
На несметных дивов горя — их огнем сожжем,
Утолим сердец томленье колдовским вином!
Все забудем… Обратимся к радости любви…
И душою погрузимся в радости любви!»
Я прочел в ее улыбке и в игре очей:
«Видишь — счастие судьбою занялось твоей!..
Видишь, час благоприятен… Нет вокруг людей…
Снисходительна подруга — так целуй смелей!»
Предо мною дверь лобзаний дева отперла —
Тысячу мне поцелуев огненных дала.
Вспыхнул я от поцелуев, словно от вина.
Шум моей кипящей крови слышала луна.
«Нынче — только поцелуи, — молвила она,—
Взявши в руку эту чашу, пей не вдруг до дна.
И пока еще ты можешь сдерживать желанья —
Кудри гладь, кусай мне губы, похищай лобзанья.
Но когда твой ум затмится страстью до того,
Что узды уже не будет слушать естество,—
Из толпы прислужниц, — в коей каждая девица,
Словно над любовной ночью вставшая денница,—
Ту, какую б ты ни выбрал, я освобожу,
И служить твоим желаньям тут же прикажу,
Чтоб она в шатре укромном другу моему
Предалась, была невестой и слугой ему.
Чтобы притушила ярость твоего огня,
Но — чтобы в ручье осталась влага для меня.
Каждый вечер, только с неба сгонит мрак зарю,
Я тебе один из этих перлов подарю».
Молвив так, толпу прислужниц взором обвела.
Ту, которую для ласки годною сочла,
Мановеньем чуть заметным к трону позвала
И ее, с улыбкой нежной, мне передала.
И луна, подаренная мне, меня взяла
За руку и в сумрачную чащу увела.
Был пленен я родинкою, стал рабом кудрей.
Под навесом листьев шел я, как во сне, за ней.
И меня в шатер богатый привела она.
Я поладил с ней, как с нижней верхняя струна.
Там постель была роскошно раньше постлана,
Легким шелком и коврами ярко убрана.
И затылками подушки ложа смяли мы.
Целовались и друг друга обнимали мы.
Отыскал я роз охапку между ивняков,
Потонул в охапке белых, алых лепестков.
Редкий жемчуг, сокровенный в раковине был,
Я жемчужницы бесценной створки отворил.
И ласкал свою подругу до дневной поры
В ложе, амброю дышавшем, полном камфоры.
Встал я из ее объятий при сиянье дня.
Приготовила проворно дева для меня
Чистый водоем, сиявший яхонтовым дном.
И водой благоуханной я омылся в нем.
Знойный полдень был, когда я вышел из шатра.
Гурии, что пировали на лугу вчера,
Все исчезли. Я остался там у родника
Одинокий — наподобье желтого цветка.
Наступает вторая ночь. Повторяется все то, что произошло в первую. Тюркназ снова отказывает царю. Страсть его возрастает. Наступает третья, четвертая, наконец, тридцатая ночь. Царь, «обладая блаженством, ищет большего». Его снова приводят к Тюркназ.
Дивы похоти с каната снова сорвались,
Бесноватого канатом связывать взялись.
В паутине кос тяжелых мухой я застрял,
В эту ночь канатоходцем я невольно стал.