Вот и полночь мускусное знамя подняла,
Серебро смолой покрыла и луну зажгла.
Но в стемневшей чаще сада продолжался пир,
Сладким звуком флейт и песен оглашался пир.
Будто гости саду сердце отдали в залог,
Обновлял сердец веселье пенных вин поток.
Ярко озаряла небо полная луна,
Лучезарностью — полудню ночь была равна.
И Махан, разгоряченный чарами вина,
Увидал: луну качает быстрая волна.
Он побрел, шатаясь, в чащу — от вина тяжел.
Заплутался. К незнакомой роще пальм пришел.
И увидел человека он вдали сквозь тьму.
Этот человек с приветом подошел к нему.
Внешность же его знакома юноше была,—
Вел он за морем с Маханом общие дела.
Сразу друга по торговле в нем Махан узнал
И воскликнул: «Как! Откуда ты сюда попал?»
Молвил тот: «По завершенье дальнего пути —
Не терпелось мне, — тебя я захотел найти,
Рассказать, что свыше меры наши барыши.
Ты мне будешь благодарен — знаю — от души!
Я не рано с караваном к городской стене
Подошел. Ворота были заперты, и мне
Перенесть пришлось богатства позднею порой
В караван-сарай, лежащий за градской стеной,
В темном поле. И, оставив стражу при тюках,
Я к тебе пришел, проведав, что ты здесь в гостях.
Вовремя тебя нашел я: о, пойдем со мной,
Не замедлив! Мы, возможно, в темноте ночной
Грузы в город переправим, пошлин избежим!»
И Махан был рад богатству и пошел за ним.
Тайно отперли калитку. И — как вихри взвились —
Понеслись… Пока две стражи ночи не сменились,
Быстро, быстро — друг Махана впереди шагал,
А Махан, как пыль от пяток, позади бежал.
Уж последние остались за спиной дома.
И пустыня перед ними, и ночная тьма.
«Что я — сплю? — Махан подумал. — Близится рассвет,
И сейчас от нас до Нила сотни гязов нет!
Пройдена дорога нами пятичасовая,
А до сей поры не видно караван-сарая;
Лишь пустыня перед нами, и над ней — туман».
И еще Махан подумал: «Может быть, я пьян…»
Мчались так они, покамест первый не пропел
Вдалеке петух. Последний призрак улетел
По следам дремучей ночи, снов растаял дым.
И внезапно стал Махану друг его незрим.
Увидал Махан смущенный: сбился он с пути.
Сразу отказались ноги вдаль его нести.
Догорающей свечою юноша упал,
Плача, наземь и до полдня жаркого проспал.
А от солнечного зноя голова его
Раскалилась жарче муки той, что жгла его.
Сел, пустыню воспаленным взором он обвел,
Сада роз искал глазами, сада не нашел.
Будто собственное сердце в ранах видит он —
Тысячей пещер изрытый видит горный склон,
И змея в пещере каждой — больше, чем дракон,
Он бежать хотел, но страхом силы был лишен.
Ногу ставит на дорогу, а нога тяжка,
Как свинец; в пути безвестном нет проводника.
Брел он и пугался тени собственной своей.
Вот расставил свой треножник властелин ночей.
Снова тьма деяний черных образы сплела,—
Дню-белильщику до света отдохнуть дала.
У пещерного упал он черного жерла,
И в глазах его былинка каждая ползла,
Как змея. Лежал он долго, памяти лишен.
Звуки голоса живого вдруг услышал он,
И, открыв глаза, увидел двух людей вдали.
Женщина с мужчиной ношу на плечах несли.
И, лежащего увидя на своем пути,
Сразу поспешил к Махану путник подойти.
Он купца окликнул: «Кто ты и откуда есть?»
Тот сказал: «Я иноземец, погибаю здесь,
Хоть меня Маханом мудрым прежде всякий звал».
Путник вновь спросил: «А как же ты сюда попал?