Словно смерчи, головами к тучам взметены,
Как огромные пиявки, длинны и черны.
Так плясал их сонм ужасный, так рукоплескал,
Так вопил, что мозг от шума в черепе вскипал.
Что ни миг, то шум сильнее, вой и плеск страшней,
Через час вдали блеснули тысячи огней.
И толпа громадных, страшных чудищ подошла.
Губы как у негров. Платья, шапки как смола.
Каждый с хоботом, с рогами, — сразу — бык и слон.
Каждым чудищем горящий факел принесен.
Каждый безобразен, словно адский страж. Клубясь,
Вылетало пламя — только див разинет пасть.
Пели все они, в трещотки черные треща,
И вокруг плясали скалы, в лад рукоплеща.
Громче взвыла, заплясала дивов черных рать.
Под Маханом злополучным начал конь плясать.
В страхе он на пляшущего скакуна взглянул.
Увидал, что конь кривые крылья развернул.
Увидал беду и горе под собою он:
Семиглавый и двукрылый был под ним дракон.
Словно осенивший землю свод семи небес,
Сделался семиголовым этот див иль бес.
Заплясал дракон крылатый, разыгрался — лют.
Топал он и извивался, словно длинный кнут.
А Махан был как валежник, что потоком вод
Бурный силь в весенней балке с крутизны несет.
Сокрушенным и бессильным злополучный стал,—
Так его дракон свирепый вниз и вверх швырял.
Вверх подбрасывал, — и снова на лету сажал
Юношу себе на шею, и трубил, и ржал.
Издевался над Маханом — на сто сот ладов.
А когда раздался голос дальних петухов
И раскрылся львиным зевом алый край небес,
Этот змей семиголовый, словно тень, исчез.
Хор чудовищ стих, умолкли руд и барабан,
И отклокотал в долине черных гулей чан.
И Махан, упав на землю, память потерял.
Словно ранен был смертельно, словно умирал.
И без чувств, не помня — где он, что творится с ним,
Он лежал в пустыне, солнцем яростным палим.
А когда от зноя полдня голова вскипела,
Воротилась жизнь в больное, страждущее тело.
Поднялся Махан, стеная, и глаза протер.
Огляделся он, увидел лишь степной простор,
Слева — даль пустынь, а справа — скал бесплодный скат.
Все кругом, как кровь, багрово-знойно, словно ад.
Как ковер пред казнью стелют кожаный у ног
И палач угрюмый сыплет на него песок,
Так же, только знак для казни подал полдня взор,
Был песок насыпан, постлан кожаный ковер.
На усталой шее чудом разорвав аркан,
Выход с площади погибших отыскал Махан.
Зелень свежую скиталец, воду увидал.
Сердцем был от горя стар он, снова юным стал.
Напился воды, умылся и, хвалу судьбе
Вознеся, для сна пещеру стал искать себе.
Тысячеступенный кладезь в глубине пещерной
Отыскал. Лишь тень спускалась в кладезь тот, наверно.
Как Юсуф, в глубокий кладезь опустился он
И, дойдя до дна, мгновенно погрузился в сон.
Ты б сказал: достигла птица своего гнезда.
В безопасности улегся там он. А когда
Выспался, во мрак пещеры вглядываться стал,
Будто образы на черном шелке увидал.
Разглядел, что раскололся той пещеры свод,
А луна с ночного неба в щель сиянье льет.
Начал расширять отверстье, и сквозь потолок
Вскоре голову наружу высунуть он смог.
Голову в дыру просунул и увидел сад,
Свежих цветников учуял сладкий аромат.
Свод разрыл еще, на волю выбрался совсем
И увидел сад цветущий — словно сад Ирем.
Сад мерцал, сиял, лучился — в лунный свет одет.
Думалось: деревьям свежим в нем и счета нет.
И к плодам он потянулся, рдеющим в листве,
Эти ел, а те рассыпал по сырой траве.