Поспеши, вкуси блаженство от союза с ней.
Не держи ее в оковах, приходи скорей!»
К дереву сандаловому дева подошла.
Узок рот ее, а просьба широка была.
Отворив уста, запела, словно соловей.
Как цветок с куста, Махана сорвала с ветвей.
Речь посредницы услышав, он пошел за ней.
Сам посредника искал он для любви своей.
Но как только пред соблазном душу он открыл,
Тут же предостереженья старца позабыл.
И любовь метлой с дороги стыд и долг смела.
И Махан к луне спустился, что его ждала.
Груди мягче молодого творога у ней,
Слаще сахара и меда, молока нежней.
Яблоки ланит — услада для живых сердец,
Где под кожей — сок багряных роз и леденец.
Вся она как ртуть живая или как ручей,
А глаза светлей и ярче пламенных свечей.
Средь подруг своих сияет, как свеча, она,
Взглядом насмерть поражает без меча она,
Полною луной блистает, горяча, она,
Двери сердца отмыкает без ключа она.
Во сто тысяч раз в Махане страсть к ней возросла.
Розу уст ее сосал он, как сосет пчела.
И когда рука Махана стан ей обвила,
Диво-дева застыдилась, взоры отвела.
Но как розу прижимает к сердцу соловей,
Он прижал Китая чудо ко груди своей.
А когда взглянул на этот сладостный поток,—
Он от ужаса дыханье перевесть не мог.
Перед ним — от пят до пасти скаляся — сидит
Порожденный божьим гневом адский дух ифрит.
По рогам — свирепый буйвол, по клыкам — кабан.
Не дракон — страшней дракона, это — Ахриман!
От надира до зенита пасть его разъята;
А спина — спаси нас боже! — как гора горбата.
Словно лук, хребет зубчатый выгнут; рачья морда.
На сто верст кругом зловонье от него простерто.
Нос — как печь, где обжигают кирпичи огнем.
Пасть — как чан, где известь гасят, чтобы красить дом.
Губищи ифрит разинул, словно крокодил;
Гостя ухватил, колючей грудью придавил,
Целовал в лицо смердящей пастью, и душил
Смертным дыхом, и, целуя, гостю говорил:
«А-а! Ты в лапы мне попался! Грудь твою сейчас
Разорву! Гулял сегодня ты в последний раз.
Ты меня хватал руками, зубы в ход пускал,
Ты мне нежный подбородок, губы целовал!
Видишь: когти — словно копья, зубы — как ножи!
Где еще такие зубы ты видал — скажи?
Ах, как горячо сначала страсть твоя пылала,
А теперь куда девалась? Почему пропала?
Эти губы — те же губы, полные огня,
Личико мое — все то же, так целуй меня!
Не пируй в кругу коварных, где царит позор!
Дома не снимай, в котором управитель вор!»
Так шутил и издевался злобный див над ним,
Хохотал, пускал из пасти то зловонный дым,
То огонь в лицо Махану. И увидел он:
Что красавицею было, то теперь — дракон.
Среброногая внезапно стала вепреногой
Гадиной — с хвостом воловьим, черной и двурогой.
И, упав, под тем драконом он лежал, крича,
Как дитя. Текла от страха из него моча.
Но едва забрезжил смутно темный край небес
И пропел петух далекий, сгинул черный бес.
Ночь ушла, влача с собою черный шелк завес.
Дымом унеслись виденья, пышный сад исчез.
Ниц поверженный, лежал он у дверей дворца.
Сокрушался, предавался горю без конца.
И от зноя дня в сознанье он пришел. И вот
Осмотрелся: горе! Видит свалку нечистот.
Видит он на месте рая — раскаленный ад.
Нет свирелей, лишь стенанья ужаса звучат.
Ну, а то, что прошлой ночью он дворцом считал,
Стало грудой безобразно взгроможденных скал.
Стал кустарником колючим благовонный сад,
А взамен суфы лишь камни голые лежат.