В души русов проникли печалей занозы,
Стали желтою мальвой их рдяные розы.
И когда сумрак ночи, всю землю поправ,
Словно гуль, проявил свой озлобленный нрав,
Словно гулю, связали мне руки и ноги
И в затвор поместили, потайный и строгий.
Хмурый воин меня снарядился стеречь.
Мне грозила бедой его темная речь.
Но с полночи прошло, и послышались крики.
До темницы моей шум домчался великий.
Налетела мгновенная туча, — о ней
Не дожди возвестили, а град из камней.
И вопил и стонал стан взволнованный вражий,
И в испуге бежали полночные стражи.
И голов без числа страшный див отрывал
И метал их в бойцов. Рос чудовищный вал
Обезглавленных тел. На растущие горы
Из кровавых голов устремляла я взоры.
И ворвался ко мне мощью дышащий див
И порвал мои узы. Меня подхватив,
Он доставил меня к Искендера престолу:
Он от Рыбы вознес меня к лунному долу.
Я в темнице была, словно спрятанный клад,
Но теперь я познаю немало услад.
Ведь шелкам до́лжно быть на прельстительном стане,
Разве сладостной женщине место в зиндане?
Все, о чем я мечтала, явилось ко мне,
Или все, что я вижу, — я вижу во сне?»
И умолкла пери́. Восхитился Великий:
Расцвели, словно розы, ланиты Владыки.
Он, к колечку Луны прикоснувшись едва,
Молвил тонкие, словно колечко, слова:
«О нежнейшая роза, не знавшая пыли,
Все бои твои богом овеяны были.
Повлекла за собою ты душу мою:
Ты на пире — парча, ты прекрасна в бою.
Я в боях тебя видел сражавшейся смело
И конем распаленным владевшей умело.
Но и здесь, что́ приманчивей взоров твоих?
В день войны, в час утех ты прекрасней других.
Я под пару тебе. Вот и чанг. Что чудесней,
Чем утешить свой слух твоей сладостной песней!»
Звонкий чанг луноликая в руки взяла.
Лук из тополя был, из него же — стрела.
Избрала она лад, призывавший к усладам,
Пехлевийскую песню сплетя с этим ладом:
«О взошедший на трон, всех великих поправ!
Необъятен твой разум и светел твой нрав!
Ты с челом своим юным — отрада для взора.
Сердце светлое шаха не знает укора.
Ты в решеньях велик, ты с удачей всегда.
Ты, куда ни приходишь, берешь города!
Властелина душа отдохнуть захотела.
Нет греховных желаний у царского тела.
По каким бы путям ты ни вел свою рать,
Пусть горит над Великим небес благодать!
Да течет небосвод по цареву желанью!
Да поникнет весь мир под румийскою дланью!»
А затем о заветном запела она.
В сладкой песне тоска ее стала слышна:
«Расцвело деревцо за оградою сада,
И возникшим цветам деревцо было радо.
Только роза спала; был не вскрыт ее лал,
И нарцисс на лугу еще сладко дремал.
И в сосуде вино не пригублено было;
Видно, жаждущих сердце о нем позабыло.
Сад надеялся: кончит с охотою царь,
И придет к нежной розе с охотою царь.
Эту розу сорвет он весною счастливой.
Он тюльпаны увидит и взглянет на ивы.
Неужели царю вовсе времени нет
Поглядеть на цветы, на их пышный расцвет?
Завились лепестки; грусть в их каждом завое,
Но в осенние дни им грустней будет вдвое.
Ветер осени лют, обуял меня страх:
Все мои лепестки обратит он во прах».
Слыша песню рабыни, хватающей сердце,
Царь охвачен был страстью, сжигающей сердце,
Сладкий стон ее чанга — о, сладостный клик! —
Возвещал, что красив ее сладостный лик,
Что ее красноречье являет желанье,
Чтоб возникло в царе огневое пыланье.