Я мотылек. Страшусь. Я и вдали сгораю.
Сгорю, приблизившись к сверкающему раю.
К тебе приблизиться? Но я ведь только прах.
Быть приближенным? Нет! Меня объемлет страх!
Тебе покорен я! Быть жертвою — отрада!
Убей меня! Клянусь — мне лучшего не надо!
Развей тоску мою. Как справиться мне с ней?
Мне смерть отраднее всей смены этих дней.
Пусть не рождает мать сынов с такой судьбою.
Пусть им звезды моей не видеть над собою!
Иль молвила мне мать: «Далек да будешь ты
От цели сладостной, от сладостной мечты!»
Поспешный меч судьбы не всем приносит муку:
Тем тронет ноготки, а мне отрубит руку.
От рока благости добиться не легко.
Что ж мне он дарит кровь, тебе же молоко?
Я молоком прошу, тебя вскормившим, — дома
Когда ты молоко черпнешь из водоема,
Припомни ты о том, кто весь горит в огне,
И негу сладкую оно пошлет и мне.
Дай молока, пастух! Стою с пустою чашей.
Как дети к молоку, стремлюсь ко встрече нашей.
Вкушая молоко, меня не позабудь.
Я буду молоком, а ты ребенком будь.
Ты сладости таишь. Я таю, голодаю,
Но именем твоим свой рот я услаждаю.
Где утешители? Взираю я вокруг.
Будь утешителем! Ты вымолви: «Мой друг».
Мне увлажни уста; они иссохли. К свету
Ты черный мрак направь, дня укажи примету.
Перед тобой бедняк. Но вымолвить спешу:
Тебе я ценный дар, я душу подношу.
Богатство бедняка, — оно такого рода,
Что, и безденежный, желает он дохода.
Мне душу не сжигай, ведь мой хранитель — ты!
Что мне подлунный мир! Мой утешитель — ты!
Ты блещешь красотой и радостной и томной.
Не покидай меня с моей душой бездомной.
Ведь ты, прекрасная, бездомной не была.
Бездомным не желай бездомности и зла!
Я жизнью дорожил, ценил ее когда-то.
Я верил в молодость, далекий от заката.
Но жизнь и молодость во мне уж не поют.
Беда! Моя душа — отчаянья приют.
Тот, кто с тобою был, тебе приветно вторя,
Уходит от тебя в минуту злого горя.
Ты крикнешь: «Руку дай!» — а друг твой дорогой
На скорбный твой порог не ступит и ногой.
Ты кровь мою не пей — молю тебя со страхом,
И в городе твоем я схож лишь только с прахом.
За что же, говори, ты мне готовишь месть?
В чем ты винишь меня? Подай об этом весть.
Вина ль, что пред твоим я преклоняюсь ликом?
Припомнишь о каком ты мне грехе великом?
Ты друга не предай, о сладостный кумир!
Таких безбожных дел еще не ведал мир!
Ты — кипарис, я — ветр, исполненный порыва,—
И ветру бурному кивни ты, словно ива.
Я — прах, ты — дивный клад. Приди ко мне, и я
Прославлюсь. Станет прах — «Священные края».
Коль мне ты не велишь, моя свеча Тараза,
В светильнике твоем растаять, — жду приказа:
«Ты должен умереть!» Да лягу я вдали
От лика светлого в объятия земли!
Я — птица полночи. Блеснет ночная риза,
И слышен горький плач и стоны шебавиза.
Приди ко мне хоть раз, как призрак, и услышь,
Как вопли и мольбы тревожат эту тишь.
Будь сердце у тебя суровей камня, все же
Взгрустнешь над бьющимся о каменное ложе.
Мне столько от тебя обид нанесено!
Ты ж почитаешь их за малое зерно.
Как вол измученный, свалился я на землю,
Ты ж гонишь ослика: печали, мол, не внемлю.
Я мертв, но я был твой. Помилосердней будь!
Ведь сердце ты взяла, мою рассекши грудь!
Знай, это не игра. Взгляни: я камни рою.
Я пригожусь тебе. Не тешусь я игрою.
Незыблемой горы сильней мои ладони.
Страшны ли мне войска, и всадники, и кони!