В кафе на втором этаже он пытался заговорить с ней о политике, но оказалось, что эта тема ее вообще не интересует. Он спросил, каковы взгляды ее мужа, но оказалось, что Ури тоже не интересуется этими вопросами. «Что же его тогда интересует?» — вызывая ее на разговор, спросил Молхо, но она смутилась — видимо, не привыкнув говорить о человеке, который всегда был рядом и объяснял себя сам. «Он ищет смысл и предназначение жизни, — неуверенно сказала она, снова затягиваясь сигаретой. — Его не занимает, как жить попроще, то есть извлекать из жизни побольше удовольствий и при этом поменьше страдать». — «В чем же тогда этот смысл?» — недовольно спросил Молхо. «Вот это он и ищет все время», — ответила она. «Да, я знаю, — сказал Молхо с легкой насмешкой. — Именно так он говорил на собраниях нашего молодежного отряда тридцать с лишним лет назад. Но что он с тех пор нашел?» — «Это не так, будто человек в конце концов открывает какую-то идею. Это как бы образ жизни, то, чем человек может жить», — беспомощно пыталась она объяснить. «Но разве смысл жизни — не просто в том, чтобы жить? — воскликнул Молхо. — Просто в том, чтобы пройти, не оплошать, не ошибиться, не упасть и не умереть на полпути?» — «Но он не думает о смерти! — На ее лице вдруг зажглась странная восторженная и влюбленная улыбка. — Он не верит в смерть!» — «В каком смысле — не верит? — усмехнулся Молхо с болью. — Разве смерть вообще когда-нибудь спрашивает нас, верим мы в нее или нет?» Она испуганно сжалась от его резкого и враждебного тона, на ее щеках проступили нежные розовые пятна. Она замолчала, явно желая прекратить этот разговор. «Нет, объясни мне все-таки, во что же он верит? — настаивал Молхо, наливаясь непонятным гневом. — В переселение душ, что ли?» Но она мягко сказал: «Не надо меня мучить. Спроси у него». — «Ну а ты? Что ты сама думаешь?» — «Я просто не думаю обо всем этом. Я не берусь рассуждать о смерти. Тут я ближе к тебе. Даже свои выкидыши я не воспринимала как смерть ребенка — всего лишь как поражение. Как будто те, что еще не родились, не могут и умереть».
И он вдруг вспомнил, какой она была в школе — прямой, откровенной, даже чуть простодушной в этой своей наивной откровенности перед учителями. «Значит, я был влюблен в нее не только из-за красоты», — подумал он, в очередной раз пытаясь вспомнить, как же это было. Оставшись на второй год, она пришла к ним в класс без всякого желания учиться, просто чтобы как-то провести этот год, даже не пыталась сделать вид, будто учится. Все ее связи были с друзьями из бывшего класса. И все же, несмотря на это, она произвела сильное впечатление на всех ребят в его классе. «Знаешь, когда я смотрю на тебя сегодняшнюю и вспоминаю тебя тогдашнюю, мне кажется, что я снова в школе, только на этот раз у меня нет ни уроков, ни экзаменов, зато много денег, чтобы купить все, что я захочу». Она сочувственно, понимающе улыбнулась, и между ними на миг пробежала искра подлинной близости, он даже подумал, как сохранить этот миг, но в этот момент его взгляд упал на двух невысоких женщин, мать и дочь, шедших в сторону выхода с ульпанскими тетрадками[28] в руках, в сопровождении его тещи. У него прервалось дыхание, он был уверен, что на этот раз она его увидела. Она шла выпрямившись, перекинув через руку свою палку, потом встала в очередь у кассы — наверно, уплатить за их тетради. Молхо низко нагнул голову и прошептал сидевшей рядом с ним женщине: «Посмотри туда, видишь ту старуху, в вышитой блузке? Это моя теща! Ты еще познакомишься с ней и сама поймешь. Ей уже восемьдесят два, а у нее совершенно ясный ум. Ты только посмотри, как она выглядит, как она сохранилась, как она энергична! И знаешь что? — эта палка ей совершенно не нужна, она просто носит ее с собою! Я иногда поражаюсь ясности ее ума». Яара с интересом посмотрела на старую женщину у кассы, которая в этот момент наклонилась, передавая деньги кассиру, и сняла очки, чтобы проверить полученную сдачу. Потом она отошла от кассы, идя боком, как отваливший от пристани корабль. «Твоя жена была похожа на нее?» — спросила Яара. «Я всегда был уверен, что нет, — медленно, задумчиво ответил Молхо. — Но в последние месяцы, может быть, потому, что я уже начинаю забывать ее, мне все больше кажется, что они действительно в чем-то похожи».
Он изменил свой план и, вместо того чтобы подниматься к университету, повел ее в Бахайский храм, где их присоединили к группе пожилых голландских туристов и повели по изумительно ухоженному саду, среди пышных цветочных клумб, по чисто подметенной асфальтовой дорожке в сторону знаменитого золотого купола. Молхо был возбужден: «Как красиво! Как аккуратно! Совсем как за границей! Тридцать лет живу в Хайфе, каждый день проезжаю поблизости и никогда не заглядывал сюда всерьез. Каждый день говорю себе — ну, сюда я еще успею». Возле входа в храм их попросили снять обувь и после некоторого ожидания ввели всей группой в небольшую комнату, застеленную толстыми персидскими коврами. На стенах красовались надписи на персидском и английском языках, за кружевной занавеской горели лампы, лежали какие-то драгоценные изделия. Молхо думал, что это только начало экскурсии и что отсюда их поведут в святилище, но оказалось, что экскурсия этим и исчерпывается, а в сам купол не впускают даже самих бахайцев. Он был разочарован. «Но что же там находится?» — допытывался он у служителя. «Ничего». — «Ничего?!» Он рассмеялся. На выходе он прихватил со стола маленькую брошюрку, в которой рассказывалось о бахайцах и их вере.
28