«Итак?» — ерзая на кончике стула, спросил Молхо, когда увидел, что они кончили читать и молча положили письмо на стол. «Итак? — в том же тоне повторил Ури. — Я согласен с тобой — ты еще не созрел. Мы не представляли себе, что ты все еще находишься в таком состоянии». — «В каком таком?» — шепотом спросил Молхо. «Я имею в виду, что ты еще не освободился, по-прежнему подавлен смертью жены. Вот даже эта твоя мысль, будто ты убил свою жену, — тебе еще нужно разобраться, почему эта мысль так тебя преследует». Снаружи, на лестничной площадке, послышался звук чьих-то шагов. Молхо неуверенно поднял голову, с удивлением прислушиваясь к словам Ури. Ему вдруг показалось, что тот вселяет в него какую-то далекую надежду. «Да, — сказал он. — Ты прав. Все это так рано. Я ведь человек по натуре медлительный, а вы с ней делаете все с такой скоростью, прямо по-анархистски. Вы точно как настоящие анархисты, — добавил он с легким упреком. Ури улыбнулся, как будто ему понравилось это определение. — Я вообще-то плохо еще разбираюсь в себе, — продолжал он, отводя взгляд, чтобы не встречаться с ними глазами. В окне открывался вид на густо заселенные северные холмы Иерусалима с поднимающейся вдали башней над могилой пророка Самуила. — А вдруг я захочу иметь еще детей, — неожиданно предположил он, ощутив удовольствие и даже некоторый испуг от этой непонятно как пришедшей ему в голову мысли. — Правда, жена перед смертью просила меня, чтобы я не делал этого, но я не уверен, что она могла представить себе, что со мной будет после ее смерти, на что я буду способен».
Они молчали. Их лица казались ему усталыми, осунувшимися. Легкий иерусалимский ветерок теребил занавеску на открытом окне, донося в квартиру те же запахи, что Молхо почувствовал в лифте. Белые скалы на окрестных холмах отливали медью в вечернем свете. Взгляд Молхо невольно скользнул по обнаженным ногам Яары. Гладкие, ухоженные ноги — ему стало жалко, что он их так ни разу и не поцеловал. Но они сидели, все больше замыкаясь в молчании, уже какие-то чужие, словно сожалея, что вообще затеяли всю эту историю, и хотели только, чтобы Молхо поскорее исчез.
Обратная дорога показалась ему короче. Он шел, как лунатик, ничего не замечая вокруг, и безлюдные иерусалимские субботние улицы лишь усиливали его боль своей тишиной. Он поехал в Старый город и долго ходил там по узким крытым улочкам арабского рынка, думая, как хорошо, что в этом мертвом субботнем городе есть арабы, которые могут вдохнуть в него хоть частицу жизни. За рынком он вышел к дому, где когда-то родился его покойный отец, и тут его охватила неожиданная слабость. Ему захотелось умереть. «Вот выскочил бы сейчас какой-нибудь арабский террорист и зарезал меня!» — тешился он страшной мыслью. К матери он вернулся с первыми звездами, усталый и болезненно возбужденный, неся в обеих руках, как, бывало, отец, зеленые торбы с фруктами, купленными на рынке — апельсинами, гранатами и душистыми яблоками, — и горько посетовал на невыносимый иерусалимский хамсин. «Зато вечером здесь очень приятно. — сказала мать, пытаясь умерить рвущийся из него гнев. — Лето здесь уже кончилось». — «Ничего не кончилось. — крикнул Молхо с отчаянием, продолжая машинально делить принесенные фрукты на две равные кучки — для себя и для нее. — Может, у вас это называется осенью, но это никакая не осень».
Часть пятая
ОСЕНЬ
И действительно, это была еще не осень, а всего лишь затихающее к осени лето, порой с такими удивительно прозрачными и ясными днями, что Молхо казалось, будто он видит мир, как заново прозревший, словно с его глаз удалили бельмо. Когда он по утрам спускался в машине по зеленому бульвару на Кармель, где находилось его министерство, горизонт вдруг распахивался до самой ливанской границы, к белым меловым утесам Рош-а-Никра[30], и далекая, мягкая, округлая береговая линия Хайфского залива вырисовывалась резко и уверенно, в мельчайших и точных деталях. «Как мало мы видим из-за этих пыльных или туманных завес, — думал Молхо, — какой большой мир они от нас скрывают; и кто знает — упади сейчас еще одна завеса, и мы, быть может, увидели бы даже Турцию!» Вечерами воздух иногда дрожал, как дрожит драгоценное вино в позолоченном бокале, и Молхо все гадал, не в этом ли особом воздухе причина проснувшегося в нем с недавнего времени отчаянного аппетита, из-за которого он даже опять слегка пополнел. Мучаясь угрызениями совести, он снова и снова отправлялся к холодильнику, чтобы приготовить себе ужин на балконе, из чего-нибудь пожирнее и повкуснее, и потом съедал его с чувством неизбывной вины и огромного удовольствия.
30