«С добрым счастьем, эллины!..»
Ладья смерти
Прошло несколько дней. Пресбевту Антимаху Харитону, крепкому румяному человеку со сластолюбивыми губами и женской фигурой, доверенные люди докладывали о каждом шаге Диона. Он казался им обезумевшим. И наместник царя щадил пока человека, бывшего главой и душой заговора. Он упивался чувством мести: огонь безумия — достойная плата за содеянное и, кроме того, живой упрек нераскаявшимся.
Но безумным бывший эллинарх казался только своим врагам. Тяжкий удар судьбы он принял согнувшись, но не сломившись совсем. Ни потеря сына, ни гибель друзей не заставили его отказаться от идеи Великого объединения, посчитать ее неправильной. Но он пришел к выводу, что своим необдуманным вмешательством в божественное провидение только навлек гнев небожителей на своих близких, на родной город.
По трезвом размышлении Дион решил отдаться в руки народа: пусть он рассудит, прав ли был его стратег…
Ночь застала Диона за городом, на пустыре. Он отстегнул от пояса ножны и вытащил меч. Прощаясь навеки с боевым другом, поцеловал узкое холодное лезвие — «Дар Арея», немой свидетель небывалого взлета эллинарха и… его падения.
Когда-то давно, будучи еще только лохагом конницы танаитов, Дион возвращался из далекого похода. До родного города оставался один дневной переход, и отряд всадников остановился на ночлег в степи. В полночь Дион вышел из палатки. Лагерь спал. Только у сторожевых костров переговаривались часовые. И вдруг словно огненный меч рассек темное небо, степь вокруг озарилась мрачным красным светом, от тяжкого грохота содрогнулась земля. Недалеко от лагеря, за холмами, поднялось зарево. Перепуганные воины высыпали из палаток, бормоча молитвы. Никто не осмелился идти за холмы.
Наутро Дион сам отправился туда. На обуглившейся земле лежал оплавленный камень. Дион привез его в город и показал жрецу храма Артемиды Таврополы. Старый жрец долго рассматривал тяжелый камень, потом сказал:
— Найди хорошего оружейника и закажи меч. Это сокровище послал тебе могучий Арей. Знатного воина увидел он в тебе.
Прославленный боспорский оружейник сделал из небесного камня острый меч. Отделанный благородными металлами, он ярко сверкал на солнце. Меч привел Диона в восхищение. Он долго любовался им, пробовал силу удара, пока вдруг не заметил выгравированную надпись:
Того не победить, кто в руки взял сей меч!
Но где же тот храбрец, достойный им владеть?
Это была явная насмешка надменного боспорца над танаитами.
— Почему же? Такой храбрец есть, — сказал Дион и ударом меча развалил оружейника надвое.
Этим поступком Дион подкупил сердца сограждан. На следующий год они избрали его своим стратегом.
Царь не стал преследовать Диона за убийство оружейника. Танаисский стратег отделался штрафом. Таких людей, как Дион, лучше иметь у себя на службе, чем делать из них врагов.
Меч получил имя «Дар Арея».
…Дион кинжалом выкопал ямку под кустиком джантака[30] и схоронил в ней свой меч.
— Покойся здесь вечно, друг, ибо нет на земле благородных рук, достойных владеть тобой!
На рассвете Дион через потайную дверь в стене вернулся в город, побывал дома. Нарядившись, как на праздник, он отправился, к дому диадоха. Рабы-христиане впустили его во внутренний дворик, и он явился прямо в покои своего бывшего помощника. Едва Дион дотронулся до плеча спящего Агесилая, тот соскочил с ложа. Словно ожидал прихода эллинарха. Перепуганный насмерть, он спросил побелевшими губами:
— Ты пришел рассчитаться со мной? Ведь я изменник в твоем понятии.
— Да, ты предатель, но я пришел не за этим.
— Я не мог изменить царю, которому присягал вместе с тобой.
— Ты предал родной город и дело, которое доверили тебе твои товарищи. Ты предал идею. Но не я буду твоим судьей. Я пришел, чтобы ты арестовал меня.
— Я мог это сделать раньше, но не трогал тебя. Давал возможность покинуть город, уйти к сарматам.
Теперь голос Агесилая окреп. Он увидел, что опасность ему не угрожает.
— Я не нуждаюсь в твоих благодеяниях. Возьми меня под стражу!
— Надеешься на милость пресбевта?
— Нет. Я отдаю себя в руки народного собрания..
Агесилай долго не мог понять, чего же добивается от него Дион.
— Все, затеянное мною, делалось для народа, ради его свободы. Пусть народ и судит меня…
Только теперь вспомнил Агесилай о старинном обычае, нарушить который не решались даже цари. Согласно этому обычаю преступник мог отдаться народному собранию, и тогда его жизнь или смерть зависели от настроения народа.