Сравнивая все, что он теперь знал о сарматах, с тем, что хотели и о чем мечтали его братья по фиасу в Танаисе, Дион понимал, что его мечта о сильном варварском государстве под эгидой эллинов была обречена на неудачу. Нельзя поселить в одной пещере льва и змею, совместить воедино варварскую непосредственность и эллинскую развращенность, изнеженность, лень. Дион уже был рад, что получилось все не так, как они хотели. Множество неудач и разочарований ожидало братьев по фиасу на этом пути, а конец был бы тот же.
Ненависть Диона к боспорским Тибериям не уменьшилась, ему страстно хотелось видеть родной город свободным и независимым. Помогая Томирии в осуществлении ее планов, эллин втайне лелеял мысль о том, что усиление сираков окажет обратное воздействие на рабовладельческий Боспор. Подвластные ему племена — меоты, синды и другие — отложатся, опираясь на сильных соседей. Держава на Боспоре Киммерийском ослабнет, и Танаис наконец сможет сбросить узы зависимости.
Любовь к свободе сильна у всех варварских народов. Души их не источены жадностью и ложью. Сейчас Диону было даже смешно вспоминать, как, попав в руки сираков, он готовился стать рабом. Бог отдал Диона в руки варваров. По его воле он мчит по жизни подобно стреле, пущенной из лука. Внушив ему прекрасную мечту о свободе, небесный владыка привязал его к седлу степной царевны, и, что было самое странное, Дион не хотел теперь бежать из этого плена.
В Зарине удивительным образом сочетались доблесть воина и женская грация. Диону как-то пришлось наблюдать игру девушки со змеей. Легкая и грациозная, она с расщепленной камышинкой преследовала маленькую пеструю змейку, тщетно пытавшуюся скрыться в густой траве.
— Остановись, змейка, остановись! — пела она. — Меж цветами замри неподвижно. Я в узор твоей спинки должна всмотреться до боли в глазах.
Остановись, змейка, остановись! Я узор твой запомнить должна, чтобы сделать роскошную ленту, тем узором ее разукрасить.
Змейка гневалась, бросалась, шипя, на свою обидчицу. Та увертывалась, отскакивала и снова бежала вдогонку. Было нечто общее в этих дочерях степи. Их движения напоминали какой-то магический танец.
— Я ленту хочу подарить юноше-воину смелому, что сердце мое увлек. Пусть украсит колчан моей лентой, — пела Зарина.
Глаза ее блестели, как черный камень гагат[45], голос звенел силой страсти, врожденным кокетством, каким наделены, наверное, все женщины земли.
— Остановись, змейка, остановись! Гибкость тела девушке подари, аромат всех цветов степных подари, красоту свою девушке подари.
Было во всем этом что-то от детской шалости, от озорства. Не верилось, что она может одним взмахом острого меча сбрить бровь у любого мужчины. Такова, наверное, жена неистового Арея, вечноюная Афродита. Никто из смертных не видел богиню, но власть ее ощущают ежеминутно и боги и люди. Кого полюбит она сама, тому обещано вечное блаженство. Был ведь любимец у Афродиты — сын царя Кипра Адонис. Знала ветреная, изнеженная богиня муки любви! Вот и эта варварская богиня неравнодушна к рослому молодому воину Анту…
Дион поймал себя на том, что мысли его стали упрямо языческими, что после перехода его в христианство он никак не может заставить себя прежних богов считать бесами, демонами, князьями тьмы. Слишком многое оставалось в нем от язычества, причем помнилось только, хорошее, светлое…
Дион не заметил, когда Зарина, поотстав от войска, поравнялась с ним. Ее высокий, словно пение звонкой флейты, голос заставил вздрогнуть старого воина.
— Почему опять печален, доблестный темник?
Суровый эллин почти никогда не улыбался, и причина печали, как казалось Зарине, крылась в его одиночестве.
— Прекрасная моя повелительница знает, наверное, почему я очутился среди ее мужественных подданных?
— Да, знаю. Мать пересказала мне донесения наших лазутчиков в Танаисе. Мне искренне жаль твоих друзей и сына.
Дрогнули брови Бородатого Хромца, опустилась на грудь поседевшая в боях голова. Печально, с расстановкой, будто слова причиняли ему боль, он сказал:
— Детей мне легко вновь прижить… Еще неизвестно, будут ли они хорошими… А такого сына, как Аполлоний, больше уже не будет…
— Жив ли он, твой сын?
— Много раз вопрошал я об этом бога. Но небо молчит…
— А что бывает с душами у вас, эллинов?