Подняв голову, пленник вдруг увидел кифару, лежащую на ковре. И сразу отодвинулись куда-то события минувшего дня. Будто и не было — внезапного пленения, изнуряющей тряски в походном вьюке, грубых окриков стражников, бессонной ночи в потрепанной палатке. Дион встал, взял кифару, тронул струны.
Толстяк встрепенулся, открыл узкую щель рта с крепкими, как у лошади, зубами и заговорил по-эллински:
— Э, да ты никак грек? А почему на тебе сиракские штаны? Уж не Дион ли ты — военный советник сиракской потаскухи?
Ответом ему был лишь печальный говор голосистых струн.
— Так ты в самом деле эллин? — не унимался безбровый.
Дион молчал, опустив кифару.
— Молчишь? Это меня не огорчает. Я дарую тебе жизнь. По крайней мере, будет и у меня ученый грек. Я Мегилла — багатар[53] роксоланов. У меня тебе будет не хуже, чем у нищих сираков.
Дион поднял голову, чтобы ответить Мегилле, и увидел на подушке рядом с царем меч. Это был «Дар Арея». Услужливые подданные успели поднести трофей своему повелителю. Дион подался было к старому боевому другу, но рука царя предостерегающе легла на меч.
— Теперь ясно: ты — Дион! Стратег из Танаиса! Бородатый Хромец! Только у одного человека в понтийских землях есть такой меч. — Мегилла взял «Дар Арея» и по слогам прочитал надпись на лезвии: — «Того не победить, кто в руки взял сей меч! Но где же тот храбрец, достойный им владеть?» Один из крупнейших полководцев Боспора в моих руках! О боги! О Митридат Великий!
Багатар залюбовался мечом. В нем чувствовался тонкий ценитель оружия.
— Я тот храбрец, что возьмет сей меч. Я объединю все сарматские племена в одно целое, и когда мир созреет для того, чтобы им повелевал один человек, выпущу на поле моих косарей. Это будет великий сенокос! Я обрушу мощь степных орд на Рим! И ты, эллин, станешь моим военным советником. Ты знаешь секрет силы римских легионов и будешь мне необходим. Ты согласен?
— Я пока не постиг всего величия твоего замысла, багатар, разреши мне подумать, — ответил Дион.
— Думай! Думай, пока не лопнет голова! Я завершу замысленное Митридатом. Степные предания сохранили и донесли до моих ушей мечту о походе степных народов на Рим. Вдоль Понта, через Фракию. Великий Митридат уже вел переговоры о том с прадедами нашими, и они принимали его предложения благосклонно. Предательство сына, подкупленного римлянами, остановило Великого. Ты будешь свободным, я подберу тебе почетную должность.
Вдруг словно ветер ворвался в шатер — откинулся полог, стремительно вошла молодая женщина. Полы ее хитона не были сшиты снизу и потому распахивались при движении и обнажали бедро. Женщина низко склонилась перед Мегиллой и, не обращая внимания на эллина, опустилась на ковер. Руки ее проворно обшарили место, где недавно лежала кифара. Очевидно, незадолго до того, как привели Диона, эта женщина сидела на ковре и музыкой услаждала слух повелителя. Не найдя кифары, она бросила взгляд на Диона Губы ее капризно изогнулись.
— Моя кифара! Зачем ты взял ее, мерзкий, вонючий раб?
— Он будет моим певцом. Кифара ему пригодится, — промолвил царь.
— Разве пение Люкиски опротивело повелителю, и он решил подменить ее этим сиракским ублюдком?
— Это твой соплеменник, Люкиска… Спой что-нибудь, грек.
И опять зазвенела кифара.
Удивление и любопытство отразились в глазах Люкиски, когда она вновь посмотрела на Диона. Но длилось это самое короткое мгновение. Интерес к пленнику сменился прежним злым огоньком.
Голос певца был полон страдания. Незримые слезы дрожали в нем.
Дион имел возможность рассмотреть Люкиску, пока она препиралась с Мегиллой. Эллинка была прекрасна. Белизна нежной кожи лица ее подчеркивалась черными глазами, сверкавшими, подобно драгоценным камням. Чуть полноватые губы, все время оживляемые улыбкой или сердитой гримаской, не портили ее красоты. Быстрая смена настроений, страстная порывистость движений делали ее похожей на степной вихрь, туго закрученный грозой.
53
54
Отрывок из поэмы древнеримского поэта Гая Валерия Катулла (87 — ок. 54 до н. э.) о великой матери богов Кибеле и прекрасном юноше Аттисе (LXIIII). Перевод А. Пиотровского.