Петроний нахмурился и с выражением внезапной скуки и досады возразил:
— Ты можешь, божественный, осудить меня на смерть, если я тебе мешаю, но не пугай меня ею — богам лучше известно, боюсь ли я ее.
Говоря это, он смотрел императору прямо в глаза.
— Не сердись, — ответил Нерон, немного помолчав. — Ты же знаешь, что я тебя люблю…
«Дурной знак!» — подумал Петроний.
— Я хотел пригласить вас нынче на пир, — продолжал Нерон, — но лучше мне уединиться и отшлифовать этот проклятый стих третьей строфы. Кроме тебя, ошибку мог заметить еще Сенека, а возможно, и Секунд Карин, но от них я сейчас избавлюсь.
И тут же он подозвал Сенеку и сообщил ему, что посылает его вместе с Акратом и Секундом Карином[405] в Италию и во все провинции за деньгами, которые они должны собрать с городов, деревень, знаменитых храмов — словом, отовсюду, где только можно будет их найти или выжать. Но Сенека, поняв, что его понуждают быть грабителем, святотатцем и разбойником, решительно отказался.
— Мне надо уехать в деревню, государь, — сказал он, — и там ждать смерти, — я стар, и нервы у меня не в порядке.
Иберийские нервы Сенеки[406] были покрепче, чем у Хилона, и не так уж расстроены, однако со здоровьем все же дело обстояло неважно — он походил на тень, и голова его в последнее время совершенно побелела.
Глянув на него, Нерон подумал, что, может быть, и впрямь его смерти придется ждать недолго.
— Ну что ж, — ответил он, — коли ты болен, я не хочу подвергать тебя опасностям путешествия, но так как я тебя люблю и желаю иметь тебя поблизости, в деревню ты не поедешь, а уединишься в своем доме и не будешь его покидать.
И, рассмеявшись, добавил:
— Послать Акрата и Карина одних — все равно что послать волков за овцами. Кого же дать им в начальники?
— Меня, государь! — сказал Домиций Афр.
— О нет! Я не хочу навлечь на Рим гнев Меркурия, которого вы устыдили бы, превзойдя его в искусстве воровства. Мне нужен какой-нибудь стоик вроде Сенеки или вроде моего нового друга философа Хилона.
Произнеся это, он стал озираться.
— Что сталось с Хилоном? — спросил он.
Хилон, на свежем воздухе придя в себя, вернулся в амфитеатр, еще когда император пел. Услыхав свое имя, он подошел поближе.
— Я здесь, сияющий сын солнца и луны. Я занемог, но твоя песнь исцелила меня.
— Я пошлю тебя в Ахайю, — сказал Нерон. — Ты наверняка до гроша знаешь, сколько там денег в каждом храме.
— Сделай это, о Зевс, и боги доставят тебе такую дань, какой никогда никому не доставляли.
— Я сделал бы это, но не хочу лишать тебя удовольствия видеть игры.
— О Ваал!.. — начал Хилон.
Но августианы, обрадовавшись, что настроение императора улучшилось, стали смеяться и кричать:
— Нет, нет, государь! Не лишай грека возможности видеть игры.
— Зато прошу тебя, лиши меня возможности видеть этих крикливых капитолийских гусят, чьи мозги, собранные вместе, не заполнят и желудевой скорлупки, — возразил Хилон. — О первородный сын Аполлона, я сейчас пишу гимн по-гречески в твою честь и потому хотел бы провести несколько дней в храме муз, дабы молить их о вдохновенье.
— Нет, нет! — вскричал Нерон. — Ты хочешь уклониться от следующих игр. Не выйдет!
— Клянусь тебе, государь, что я сочиняю гимн.
— Так будешь сочинять его ночью. Моли о вдохновении Диану, она ведь сестра Аполлона.
Хилон опустил голову, злобно косясь на окружавших его августиан, которые опять принялись смеяться. Император же обратился к Сенециону и Суилию Нерулину.
— Представьте себе, — сказал он, — из назначенных на сегодня христиан нам удалось управиться едва ли с половиной.
Старик Аквил Регул, большой знаток всего, что касалось цирка, немного подумав, заметил:
— Зрелища, в которых выступают люди sine armis et sine arte[407], длятся примерно столько же, но куда менее занимательны.
— Я прикажу давать им оружие, — сказал Нерон.
Тут суеверный Вестин, внезапно очнувшийся от задумчивости, спросил, таинственно понизив голос:
— А вы заметили, что они, умирая, что-то видят? Они глядят куда-то вверх и умирают, вроде бы не страдая. Я уверен, что они что-то видят.
С этими словами он поднял глаза к отверстию в кровле амфитеатра, над которым ночь уже расстилала свой усыпанный звездами веларий. Но остальные августианы ответили на его замечание смехом да шутливыми догадками о том, что могут видеть христиане в минуту смерти. Император между тем дал знак рабам-факелоносцам и покинул цирк, а следом за ним двинулись весталки, сенаторы, сановники и августианы.