– Она с-сказала… Что ей сложно было за ним присматривать из-за того, что я уехал… А Брайан был уже старым, и она… П-просто… П-просто взяла и усыпила его.
– Нет…
Алед издал вопль отчаяния и зарылся лицом в мой свитер. А я сидела и отказывалась верить в то, что кто-то способен на подобную жестокость. Но Алед, рыдающий в равнодушном свете уличных фонарей, был абсолютно реален. Все это происходило на самом деле. Мать забирала у него все, что было ему дорого, и уничтожала. Методично и неумолимо уничтожая его самого.
Ржавые северные руки
– Я заявлю на нее в полицию, – повторила мама уже в четвертый раз за последние полчаса. – Или хотя бы схожу и выскажу все, что о ней думаю!
– Это не поможет, – безжизненным голосом сказал Алед.
– Что мы можем сделать? – спросила я. – Должно же быть хоть что-то…
– Нет. – Он встал с дивана. – Я возвращаюсь в университет.
– Что? – Я вскочила и побежала за ним в прихожую. – Но ты не можешь встречать Рождество в одиночестве!
– Я не хочу находиться рядом с ней.
Мы замолчали.
– Знаешь… – вдруг сказал Алед. – Когда нам с Кэрис было по десять лет, мама сожгла кучу одежды, которую Кэрис купила в благотворительном магазине. А Кэрис так радовалась штанам с галактическим принтом, собиралась гулять в них с друзьями… А мама сказала, что они только в помойку годятся, и просто сожгла их в саду, пока Кэрис кричала и плакала. Она пыталась вытащить их из огня, обожгла руки, а мама ее даже не пожалела. – Алед невидяще уставился прямо перед собой. – Я тогда сказал ей сунуть ладони под холодную воду…
– Господи боже, – прошептала я.
Алед опустил глаза, его голос был едва слышен:
– Она ведь могла просто их выкинуть, но вместо этого решила сжечь.
Следующие пятнадцать минут мы с мамой пытались убедить Аледа остаться, но он был непреклонен.
Он снова уезжал.
В девять вечера я проводила его на станцию. Когда мы поднялись на перрон, я отстраненно подумала, что с нашей встречи прошло всего два часа – а казалось, что целая вечность. Мы сели на скамейку. Над нами раскинулось неприветливое зимнее небо, вокруг простирались пустые поля.
Алед поджал ноги так, что лаймовые кеды спрятались под скамейку, и принялся беспокойно сплетать и расплетать пальцы.
– К северу становится холоднее, – заметил он и вдруг вытянул руки передо мной. Кожа на костяшках была совсем сухая. – Погляди.
– Ржавые северные руки.
– Что? – удивленно моргнул он.
– Моя мама так говорит. – Я осторожно погладила пальцем обветренные костяшки. – Когда кожа на руках шелушится от холода. Ржавые северные руки.
Алед улыбнулся.
– Наверное, надо купить перчатки. Буду их все время носить.
– Как Радио.
Радио из Города Юниверс никогда не снимал перчатки – и никто не знал почему.
– Ага. – Алед сунул руки под колени, чтобы согреть. – Иногда мне кажется, что Радио – это я.
– Если хочешь, возьми мои, – предложила я, снимая перчатки – синие, с жаккардовым узором на тыльной стороне. – У меня дома есть запасные.
– Не могу же я украсть твои перчатки! – воскликнул Алед.
– Да ладно, они старые.
Это была правда.
– Фрэнсис, если я их возьму, то не смогу носить со спокойной душой.
Я поняла, что спорить бессмысленно. Пожала плечами и снова натянула перчатки.
Мы помолчали еще немного, а потом Алед сказал:
– Прости, что не отвечал на твои сообщения.
– Ничего страшного. Ты имел полное право на меня злиться.
Мне ужасно хотелось расспросить Аледа о том, как ему живется в университете. И про «Город Юниверс» у меня тоже накопилось много вопросов. Еще я хотела рассказать ему о том, как меня достала школа, что я почти не сплю и каждый день мучаюсь от головной боли.
– Ты как? – вдруг услышала я.
– Хорошо.
Но Алед знал, что я вру. Ему тоже приходилось несладко. Но я не представляла, что еще сказать.
– Как в школе дела? – спросил он.
– Не могу дождаться, когда все уже закончится, – честно ответила я. – И… попутно пытаюсь получать удовольствие.
– Ты же не из тех, кто стремится во что бы то ни стало потерять девственность перед университетом?
– А что, есть такие? – нахмурилась я.
– Я не встречал, – пожал плечами Алед.
Я рассмеялась.
– А с учебой все нормально? – поинтересовался он.
Я не стала врать:
– Вообще-то нет. Сказываются бессонные ночи.
Алед хохотнул и отвел взгляд.
– Иногда мне кажется, что мы с тобой – один человек, по какой-то случайности разделенный надвое после рождения.
– Почему?
– Потому что ты – это я, только безо всякого мусора в голове.
– Я бы так не сказала, – фыркнула я. – Мусора в моей голове хватает. Мы промусорены насквозь.
– Подходящее название для моего дебютного рэп-альбома, – отозвался Алед, и наш смех заметался над безлюдным перроном, чтобы стихнуть от механического «Поезд до Лондона прибывает на первую платформу в 21:07», прозвучавшего из динамика у нас над головами.
– О, – сказал Алед и не сделал даже попытки встать.
Я повернулась и обняла его – крепко-крепко, обхватив руками за шею и уткнувшись подбородком в плечо. Алед обнял меня в ответ, и я подумала, что наконец-то у нас все в порядке.
– Тебе есть с кем встретить Рождество?
– Ну… – Алед задумался. – Вроде как не все зарубежные студенты разъехались на праздники…
Когда подошел поезд, Алед встал, взял чемодан и шагнул в тамбур. На прощание он помахал мне, а я успела крикнуть: «Bon voyage!»[25] Алед грустно улыбнулся:
– Фрэнсис, ты в самом деле…
Но договаривать он не стал, а я и предположить не могла, что он собирался сказать. Алед вставил наушники в уши, двери сомкнулись, и он отошел от окна.
Поезд тронулся, и у меня мелькнула мысль побежать за ним по перрону, как делают люди в кино, но я представила, как глупо это будет выглядеть со стороны, и передумала. Вместо этого я сидела на скамейке, пока поезд не скрылся вдали и во всем мире не осталась лишь станция, бескрайние поля и холодное небо.