— Желька, — представляется девушка в ответ.
Мы курим и болтаем. Я тарахчу без умолку, но ее, кажется, это ничуть не раздражает.
— Let’s dance, — предлагаю я.
Наши тела соприкасаются все чаще. Когда она что-то говорит мне, ее рот приближается к моему уху настолько, что моя ушная раковина становится теплой и влажной.
Я хочу принести что-нибудь выпить. Желька идет следом за мной. Мы целуемся в баре. Мне всегда было крайне некомфортно нежничать на публике, теперь же я сам себя не понимаю. Чего стесняться, спрашивается? Но вот к нам подходит Хрвое и сообщает, что отправляется домой. Уже? Я хочу остаться.
— Take care and have fun[18], — говорит он на прощание.
Мы с Желькой снова танцуем, едем ко мне на такси и через два часа засыпаем на узкой кровати в моей комнате.
66
Просыпаясь, первым делом я отмечаю головную боль, потом тошноту и только потом — Жельку. Она спит лицом к стене. Перед моим мысленным взором возникает лицо Аны. Осторожно встаю, иду варить кофе.
Чуть позже в кухню входит одетая и причесанная Желька. Я в это время как раз пытаюсь решить, надо ли предложить ей завтрак, и гадаю, рассчитывает ли она на что-то большее, чем вчерашний секс. А еще мне очень хочется в туалет, и я надеюсь, что сумею продержаться до ухода Жельки.
— Fuck, — морщится она, потирая виски. Ей нужно идти, сегодня родители ждут ее на обед, а перед этим ей еще надо заскочить к себе.
Я спрашиваю, не хочет ли она кофе.
— Yeah, please. — Желька молча выпивает кофе, ставит чашку в раковину и произносит: — I gotta go[19].
Мы выходим в прихожую, Желька обувается. Надо ли обменяться номерами телефонов? Как правильнее проститься?
— Ok, bye, — говорит она и целует меня в губы. Открывает дверь квартиры, оборачивается, добавляет: — I’ll see you around[20], — и спускается по лестнице.
Наконец я остаюсь один. Никак не могу собраться с силами. Одна таблетка от такой головной боли вряд ли поможет, так что глотаю сразу две. Меня тяготит еще одно недомогание, причиной которого я считаю вчерашний наркотический трип.
Моюсь, чищу зубы. Затем еду на такси до Врапче.
В регистратуре сидят те же две дамы, что и вчера. Они приветствуют меня и предлагают присесть на стул в углу.
Верчусь на стуле, обильно потею и не нахожу себе места. Спустя почти час у доктора Илиеваца, приветливого молодого человека в белом халате, наконец находится для меня свободная минутка. Регистраторши объясняют ему, кто я такой. Доктор по-английски спрашивает, что мне нужно, и внимательно на меня смотрит. С чего вдруг такая внимательность? Неужели по мне видно, что я вчера употреблял наркотики?
— Я пишу биографию швейцарца, который лечился в этой клинике несколько лет назад.
— Макса Винтера?
— Да! Вы знаете его?
— Нет, но ведь это вы недавно писали нам по электронной почте и спрашивали о нем? А несколько недель назад мистер Винтер написал сам. К сожалению, у нас нет того, что вам требуется.
— Я подумал, а вдруг где-то есть архив с документами, которые еще не успели оцифровать…
— За последние годы архив оцифрован полностью. Если по тому или иному запросу мы ничего не находим в базе данных, это означает, что соответствующих сведений, увы, нет. Может быть, мистер Винтер или его врач в Швейцарии когда-то попросили выслать им документы и не вернули их?
Я благодарю доктора за то, что он уделил мне время, и уже собираюсь уходить, но тут меня неожиданно осеняет. Я оборачиваюсь. Доктор почти скрылся за дверью. Не питая особых надежд, я спрашиваю:
— Вам, случайно, не приходилось слышать имя Горана Илича?
— Нет, извините.
Доктор закрывает дверь своего кабинета.
Я вздыхаю, направляясь к выходу, но тут шатенка за столом что-то говорит своей коллеге по-хорватски. Я точно слышу, что она произносит имя Илича.
— Она раньше у него работала, — переводит мне блондинка.
— Он был психиатром Макса Винтера в Загребе, — объясняю я.
Шатенка рассказывает, что перед смертью Горан Илич завещал свой дом на улице Крешича, 13, где также находилась его приемная, своей домработнице. Ее зовут Елица Сладич. Вероятно, со своим вопросом я могу обратиться к ней.
Когда я снова оказываюсь на свежем воздухе, меня резко начинает тошнить. Забегаю в кусты перед клиникой, и меня неудержимо рвет. Самочувствие сразу же улучшается. Выхожу на центральную улицу и уже спустя пару минут сажусь в такси.
Дома я заваливаюсь в кровать. В районе семи вечера смотрю на часы За окном уже совсем темно. Битых три часа я лежу в постели, пытаясь уснуть. С улицы каждые пятнадцать минут раздается клаксонный концерт. Мои мысли крутятся вокруг вчерашней ночи. То, что казалось освобождением, теперь больше напоминает утрату самоконтроля.