– Ты ее защищаешь?
– Конечно, нет. Но люди постоянно делают что-то, чего не собирались делать. Ты злишься. Ты позволяешь себе роскошь подумать о чем-то ужасном. Воплощать эту мысль ты, конечно, не собираешься, но позволяешь ей поселиться в голове. Она прячется в глубине, смотрит во все глаза, ждет случая. И когда наступает момент принимать решение, она тут как тут, на вид ничуть не хуже более здравого варианта, правильной с моральной точки зрения реакции. Ты выбираешь. И одним решением превращаешь себя в абсолютно другого человека, способного на нечто настолько предосудительное. Ты убеждаешь себя, что это совершенно оправданно. А как бы иначе ты на это пошел? И если… нет – когда приходят сомнения, ты уже не видишь пути назад, не видишь, как исправить содеянное. Поэтому ты просто продолжаешь идти вперед, совершая зло снова и снова.
Стивен смотрел на ее пальцы, представляя, как они вдыхают жизнь в кусок металла.
– Интересно, что ты можешь быть такой доброй.
– Доброта тут ни при чем. Я хочу дать ей покой. При жизни Натали его не знала.
– Мучилась виной?
– Скорее, сожалениями. Но в большей степени – страхом остаться одной. Я чувствовала это каждый раз, когда мы прощались: она обнимала меня очень крепко, почти свирепо. То были странные объятия, голодные, как будто она думала, что может сплести нас в одного человека. И это мне понятно. Ужасно думать, что ты один на целом свете.
Это была мысль, которую Стивен предпочитал от себя отгонять.
– Но как же картина? Натали никогда тебе о ней не рассказывала? И не упоминала об остальных частях?
– Тереза говорила, что ее написал друг семьи. Я никогда не спрашивала о ней. И она никогда мне особенно не нравилась. Наверное, тетя привезла ее с собой, когда купила дом, или отослала вместе с Терезой. Помню, в детстве мне было страшно на нее смотреть: у Натали был такой пронзительный взгляд. Должно быть, в какой-то момент я просто к ней привыкла. Теперь я вообще ее не замечаю.
– Но ты видишь, что она особенная, правда? Твой отец – гений. Я мог бы смотреть на эту картину каждый день и никогда от нее не уставать, – он вырвал лист из альбома для рисования, в котором делал пометки, и набросал для Агнеты главную панель триптиха. – Если бы ты увидела обе секции рядом, то поразилась бы переходу цвета. Он идеально плавный, от одной панели к другой, яркий в центре и темнее с каждого края, – он как бы передает неопределенность будущего. Тени на этой секции, свет, проникающий в окно, у которого стоит Натали, мазки, которыми написана ее юбка – когда смотришь на нее, почти чувствуешь под пальцами эту замшевую ткань. По всей вероятности, эта панель стоит миллионы долларов, Агнета. Даже сама по себе.
– Я бы не задумываясь отдала эти деньги, лишь бы родители были со мной, – Агнета отвела глаза от наброска. – Ты смотришь на слои краски, Стивен. Я смотрю на свою жизнь. И на этой картине я вижу только людей, которых в ней не хватает.
После ужина Стивен долго возился, чтобы правильно усадить женщин под картиной. Передвигались кресла, предметы вносились в поле зрения для балансировки композиции, корректировалось положение рук и ног, поворачивались лица, приподнимались подбородки. Финч был изнурен и быстро потерял терпение, особенно когда увидел, что Элис увядает.
– Ты не Стиглиц[58], Стивен. Снимай. Мы злоупотребляем гостеприимством.
Стивен отмахнулся от Финча, но отснял несколько кадров быстро, а потом еще пару раз сфотографировал одну только картину.
– Профессор Финч, не могли бы вы сфотографировать нас со Стивеном? Я буду шантажировать его этим снимком, чтобы он не забыл о своем обещании купить одну из моих работ.
Агнета широко улыбнулась Финчу, и тот, помогая Элис подняться с твердого стула, куда ее определил Стивен, почувствовал, что его сердце тает. Кровь Байберов. По всей видимости, он был бессилен перед ней.
Стивен и Агнета встали в позу у камина, продолжая тараторить как сороки. Их руки непринужденно лежали на плечах друг у друга, головы сомкнулись в одну массу черных как смоль волос. Кипело ли в нем когда-нибудь столько энергии? Вряд ли. Глядя в видоискатель 35‑миллиметрового фотоаппарата Стивена, Финч настраивал линзы, возился с зумом, пытался навести фокус на Стивена и Агнету.
– Тут что-то не так, – начал он, потом убрал фотоаппарат и с замиранием сердца присмотрелся к молодым людям. Идентичная форма лиц, орлиные носы, высокие скулы – как он не замечал этого раньше? Финч опять посмотрел в видоискатель, надеясь, что не увидит двух одинаковых высоких лбов. Но с фотоаппаратом все было в порядке. Он показывал идеально четкую картинку.
58
Альфред Стиглиц (1864–1946) – американский фотограф, галерист и меценат, который внес огромный вклад в утверждение фотографии как независимого искусства.