Элис и Агнета в один голос утверждали, что никогда не видели оставшейся секции триптиха, и у Стивена не было причин им не верить. Теперь, когда они с Финчем нашли вторую панель, Стивен был уверен, что на третьей увидит беременную Элис, поскольку картина с Натали и Агнетой напоминала вторую фотографию, которую Натали отсылала Байберу.
Все дороги вели к Натали. Стивен прикрыл глаза ладонью и сосредоточился на ней, пытаясь проскользнуть к ней в голову. Она была достаточно умна, чтобы понимать ценность картины, поэтому вряд ли избавилась бы от нее. При одной мысли об этом Стивена бросало в дрожь: растерзанное полотно Байбера на верхушке мусорной кучи или закопченное до неузнаваемости, в обгорелой раме на какой-нибудь безымянной аллее. Нет. Натали была умнее. Сохранить картину, и сохранить в тайне, чтобы только она и Томас знали о ее существовании, – вот, что доставило бы ей удовольствие. Еще одно связующее звено между ними. Еще один секрет от Элис.
Значит, если Натали не избавилась от панели, она где-то припрятана. Страховать картину было рискованно, ведь тогда могла раскрыться тайна ее существования. Стивену приходило в голову только два варианта: Джордж Рестон-младший или Эделлы. Хотелось бы, конечно, чтобы полотно оказалось в руках ни о чем не подозревающих и слегка туповатых Эделлов, но гораздо более вероятный и неприятный сценарий заключался в том, что Натали поручила Джорджу держать картину при себе. Если тот знает, что Натали умерла, он наверняка попытается как можно скорее продать картину. При мысли о том, что другой оценщик из другого аукционного дома в эту минуту работает над описанием третьей панели триптиха, на дно желудка Стивена лег камень, а голову прорезало спиралевидными вспышками света. Они с Финчем должны были найти картину раньше остальных.
Стивен покосился на ночник и нащупал его выключатель, потом потащился в ванную за холодным компрессом для головы. На обратном пути к постели он повернул ручку термостата, дождался, пока вентилятор перестанет жужжать и гонять по комнате горячий воздух, и только после этого залез под одеяло. Скоро наступит утро, и у него будет еще один шанс подтолкнуть Агнету к воспоминанию о какой-нибудь смутной, но очень важной детали, которая даст ему ключ к разгадке.
Желтки скользили по тарелке, натыкаясь на мягкую кашу бобов, которую он сдвинул на край. Есть яйца после половины одиннадцатого утра было ошибкой, решил Стивен. К этому времени они уже потеряли аппетитный вид, и Стивен с завистью поглядывал на нетронутый сэндвич Финча, в котором ароматный запеченный перец выглядывал из-под гренки и полоски молочно-белого сыра. Неудачный заказ всегда расстраивал. Стивен утешался сладким латте и подумывал заказать чуррос[59], блюдо, которым можно было наслаждаться в любое время дня.
Несмотря на вчерашние заверения Финча в обратном, Элис явно избегала его и старалась не смотреть ему в глаза. Она сидела перед тарелкой оладий из голубой кукурузной муки, и Стивен мог бы поспорить, что она бы предпочла оказаться на своей кухне и завтракать мамалыгой Сейси. Финч не отнимал ото рта чашки с кофе, и даже Агнета выглядела подавленной и ковыряла вилкой в тарелке, как будто вела раскопки. Очевидно, задача завязать беседу ложилась на его плечи. Он собрался было затронуть тему продажи триптиха в случае, если найдется недостающая панель, как вдруг у него в кармане зажужжал телефон. Не обращая внимания на сердитый взгляд Финча, Стивен вытащил трубку и посмотрел номер. Миссис Блэнкеншип. Он вышел из‑за стола, повинуясь скорее энергичному кивку Финча в сторону вестибюля, чем внезапному приливу воспитанности, и опустился в одно из глубоких кожаных кресел, чтобы проверить сообщения. От миссис Блэнкеншип было три пропущенных звонка, начиная с шести утра по местному времени. Восемь по Нью-Йорку. Вероятно, она не могла дозвониться Финчу, который отключал свой телефон. Она могла так рано звонить, только если у нее возникли проблемы с загрузкой файлов, которые он отправил. На третьем звонке, чуть больше часа назад, она наконец оставила голосовое сообщение, и перед тем, как оно зазвучало, Стивена пронзило что-то ужасное и знакомое, воспоминание, которое он отчаянно старался держать на задворках сознания: звонки матери, когда он был в Риме.