Мужчины встали. Парнаоз поднял чайный стакан. У всех был такой серьезный вид, будто готовились принести присягу.
— Из этого маленького сосуда я хочу выпить за нашу великую родину, — трафаретной фразой начал Парнаоз и продолжал патетическим тоном, как того требовал обычай и порядок застолья. — Да здравствует наш прекрасный народ, наша природа, пленительные горы и долины, которые выращивают достойных сыновей отчизны!..
Тут Каха не к месту хохотнул, и все укоризненно обернулись на него, но Парнаоз пренебрег этим незначительным инцидентом и так же бойко продолжал:
— …пусть и впредь они растят алгетских волчат![37] Да здравствует наша цветущая Грузия!
— Да здравствует, да здравствует!
— Пьем экстра, экстра!
Но сидевший рядом со мной молодой писатель — он еще пока ходил в молодых — попросил:
— Если позволите, я скажу два слова, только два слова.
— Зачем? — спросил жених Мери. — Выпьем за нашу республику. Все знают, что наша республика — передовая республика. Да здравствует наша республика! — он демонстративно выпил и сел.
— Я только два слова хотел сказать… — смутился писатель.
— Сжалимся, так и быть, дадим ему сказать! Не будем затирать деятелей литературы и искусства, — загремел Парнаоз. — Прошу вас, поэт!
— Друзья! — начал прозаик, перекрещенный нашим другом в поэта. — Грузин гордо заявляет: но даже за рай на чужбине родины я не отдам[38]. Грузия — удел Богородицы. Друзья мои, у нас хранится хитон Христа. Мы были народ воинственный, любящий друзей и родных, красно и сладко речивый. Недаром сказано: «Где, в каком углу Вселенной встретишь Грузию другую»[39]. Наш долг — беречь нашу прекрасную землю, нашу историю и литературу!
— Правильно!
— Молодец! — кричали там и тут. Писатель, видимо, собирался продолжать, но вовремя вспомнил: «длинный сказ поведать кратко — вот шаири в чем цена»[40], и довольный опустился на место. Уставшие стоять на ногах мужчины облегченно вздохнули, поставили стаканы, но тут забузил Каха. Он был уже изрядно пьян.
— И я хочу сказать пару слов!
— Не стоит, Каха! — увещевал его Парнаоз. — Мы ведь пьем «экстра», без тостов!
— Что? Ему можно, а я не имею права? — Каха неприязненно посмотрел на писателя, видимо, тот с самого начала не понравился ему.
— Ладно, говори, не тяни! — согласился Парнаоз.
— Хочу в стихах! — язык у Кахи заплетался, он был бледен. Все недовольно косились на него.
— Хочешь в стихах, хочешь пой! — разозлился Парнаоз.
«Бродите вы, без пути, без дороги»[41], — начал декламировать Каха, но тут в соседней комнате грянули «Раши ворера, раши ворера», забили в ладоши, вспыхнул танец. Никто не слушал Каху, все вскочили и кинулись туда. Дебелая дама с накрашенными волосами, томно раскинув руки, горлицей плыла по зеркальному паркету. На ее партнере был креповый костюм, блестящий галстук оттягивал шею, он вертел руками, временами пускаясь вприсядку. Я тихонько пробирался к выходу. Счастливые, смеющиеся, потные лица, накрашенные губы, симпатичные, тугие животики, веселье, танцы, пение…
Выбравшись на улицу и ощутив себя, наконец, в безопасности, я долго не мог избавиться от шума в ушах, казалось, гвалт застолья по пятам преследует меня. Я устал, и мне было тоскливо. Опьянение сказывалось только на несколько неуверенной походке… Потом я поймал такси и помчался на вокзал. Голова все еще кружилась. Город за окном как будто плыл по волнам, дома покачивались, как хмельные. Я еле поспел к поезду, поднялся в вагон, нашел свое место и, лишь когда состав наш тронулся, вздохнул с облегчением. В купе, кроме меня, никого не было. Я опустил окно и подставил ветру разгоряченное лицо. Мерцающий огнями город остался позади, поезд рассекал темное пространство. Я радовался, что наконец-то выбрался из этого шумного города. Последние огоньки утонули во мраке. Я закрыл окно, не раздеваясь, вытянулся на нижней полке и смежил веки. Иногда в лицо ударял свет, проникавший через окно. Потом уже ничто не нарушало темноту. Ритмичный стук колес успокаивал нервы, взбудораженные сегодняшними впечатлениями. Почему-то все казались мне предателями: и Парнаоз, и Каха, и Вахтанг, и батони Давид, и Рукайя. Все они в чем-то запутались, сбились с истинного пути, словно потеряв правильный курс в жизни. Я радовался, что возвращаюсь в свою деревеньку, и почему-то воображал себя бесконечно счастливым. Может быть, я не совершал ничего особенного, но за особенное и не хватался. У меня была своя небольшая жизнь, и мне казалось, что я постиг истину, хотя и не представлял себе ясно, что это такое. Может быть, любовь к умеренности, может быть… Увы, высказать всего невозможно. Разве слово способно выразить все то, что происходит в душе человека? Глуховатый перестук колес нагонял сон, и я постепенно погружался в дремоту.
37
41
Начало строфы известного стихотворения Ильи Чавчавадзе «Ответ на ответ». Далее по тексту следует: «…Всюду от вас и унынье и страх. Коль не затопчет вас буйвол убогий, горе отечеству в ваших руках».