Играла музыка. И правда, трудно стоять у могилы, думая только о человеке, который покоится в ней. Мысль о покойнике должна быть мыслью о его душе, но никак не об останках, а могила напоминает именно об останках. Образ человека создает душа, слившаяся с телом, и вовсе не от черствости невозможно по желанию представить того, над чьей могилой вы стоите. Его образ всегда живет в вас, где бы вы ни были, он имеет свойство вспоминаться неожиданно в минуты одиночества или в любое иное время, а вовсе не тогда, когда вы захотите представить себе именно его. Сегодня, в теплый осенний день, никому не хотелось думать о смерти, и никто не думал о ней. Солнце склонилось низко, и по ту сторону ограды виднелась сияющая золотом земля. Люди старались укрыться в тени, устраивались поудобнее: некоторые поставили ноги на могильные плиты и облокотились о колени, другие оперлись локтями о железные ограды, одни курили, иные почесывались. Вдруг кто-то обернулся к калитке. Потом еще несколько мужчин повернули головы. Ясон тоже посмотрел и увидел Алису, медленно идущую по дорожке. На ней было новое черное платье, украшенное белым воротничком. Густые черные волосы, отброшенные на спину, оттеняли светлую и нежную кожу лица, губы были чуть тронуты помадой. Алиса приближалась медленно, за ней шла Лейла. Черные туфли на высоких каблуках подчеркивали стройные ноги Алисы. Замечательно красивой выглядела она. Когда Алиса подошла, люди почувствовали аромат духов. У Ясона защемило сердце, и туманная надежда шевельнулась в нем. Почему она пришла? Что у нее общего с Дзуку? Или это Лейла привела ее? Не может быть, та еще больше Алисы не терпит Дзуку. Что же привело сюда Алису? Скука? А может быть… Неясная надежда теплилась в душе Ясона, но он не отважился поверить в нее. Все невольно оборачивались к Алисе и взглядами провожали ее, пока она не остановилась под старым кипарисом. Она остановилась, подняла голову, кивнула знакомым и длинными пальцами пригладила упавшую на висок прядь. Она кивнула и Ясону, он ответил, не отводя от нее глаз, и ему сейчас не верилось, что когда-то они были близки.
— Давно началась панихида? — подойдя к нему, шепотом спросила Лейла.
— Вот-вот закончится, — ответил он.
И тут музыка оборвалась. Музыканты устало опустили инструменты. Дзуку поднял голову и обвел глазами толпу. Он тоже заметил подошедших. Взгляд его задержался на Лейле, слезы хлынули из глаз, он поднес к лицу платок и уронил голову. Воцарилась тишина, лишь глухие всхлипывания Дзуку нарушали ее. Потом музыканты заиграли «Таво чемо»[43], и произошло что-то необъяснимое. Кладбище было охвачено необычной тишиной. Люди перестали шептаться, задумчиво понурив головы, похожие друг на друга, они стояли у могилы Таурии. Беспорядочные звуки, которые издавали расстроенные струны скрипки, разносились во все стороны, и, кто знает, быть может, многим запало в сердце их звучание, быть может, некоторые со всей полнотой почувствовали ту боль, которая объединяла эти звуки, давала им строй и создавала мелодию грусти, мелодию, которая на миг делала для всех близкой ту горесть, что незримо существовала где-то.
6
Панихида кончилась. Толпа пришла в себя, вздохнула, зашевелилась. Люди переглянулись. Недавнее ощущение себя, как детей смерти, улетучилось, и в силу вступили каждодневные законы взаимных симпатий и антипатий.
Панихида закончилась, и обыденное, житейское снова разделило людей. Забылось, то, что минуту назад объединяло всех, Люди повернули к выходу, заговорили в полный голос. Музыканты сложили инструменты в футляры и с тупым равнодушием разглядывали окружающих. Мужчины достали папиросы, задымили. Знакомые собрались группами. Все потянулись к выходу, то с уважением уступая кому-то дорогу, то косо поглядывая на идущего рядом. Около узкой кладбищенской калитки мужчины пропускали женщин вперед, а сами выходили следом. Самые разные чувства были обозначены на их лицах.
Единственным человеком, не испытывающим ни неловкости, ни удовольствия, был Вамех. Он медленно брел позади, рассматривая могилы и постепенно отставая от толпы. Кое-где на могилах поднимали головки последние осенние цветы, другие могилы были запущены и заброшены. Тень старых лип лежала на земле. Влажно пахло преющими листьями, они мягко поддавались под ногой. Несмотря на нестройные голоса, доносящиеся из-за кладбищенской ограды, ничто не нарушало безмолвия, царящего здесь. В такой тишине, неподвижности и покое смерть вовсе не казалась страшной, напротив, она представлялась чем-то прекрасным, словно нет ничего слаще, чем успокоиться в земле, под сенью вековых лип, словно смерть обещает тебе такое же облегчение, как и забвение. По мнению некоторых, так оно и есть. Но кто постиг смерть? В самом ли деле она — забвение или нечто более глубокое? Человек не должен думать о смерти, никогда не должен думать о ней, потому что он все равно ни до чего не додумается. Он должен забыть о смерти и думать только о жизни. Мудрость не в том, чтобы ответить на все вопросы, а в том, чтобы примириться с существованием всего того, в чем ты никогда не сможешь разобраться. Смерть непонятна нам. Облик ее страшен. Сущность ее неведома. Но настолько отраден, тих и безмолвен мирок маленького кладбища, чуть сумрачного от вековой тени огромных лип, что он заставляет нас забыть о предназначении кладбища, навевает приятную грусть, к которой не подмешивается ничего личного и конкретного, и такая грусть возвышает нас и очищает, потому что любое движение человеческого духа, отрешенное от собственного «я», и есть истинная чистота. Ты должен удовлетвориться тем, что грустишь, и забыть о причине грусти. Забыть не из чувства страха, а потому, что это поможет тебе бороться и жить.