В один прекрасный летний день бабушка оседлала лошадь и отправилась в Телави. Ехала она не спеша, долго. Приехала под вечер на станцию, откуда только что отошел поезд. А следующий прибывал утром. Старушка смертельно обиделась. Как это — она все дела бросила, в такую даль приехала и — напрасно! Рассерженная, не дожидаясь утра, она пустилась в обратный путь, так и не увидев поезда. По словам Тапло, после того случая бабушка больше не изъявляла желания познакомиться с поездом. Деревенская молодежь по сегодняшний день над ней подшучивает, но ее это мало трогает.
Бабушка Квирии выглядела еще сильной и бодрой. Одета она была по старинке: в длинном темном платье, на голове — мандили[46], на груди — бусы и медный крест. Она увела Мушни в нижнюю комнату просторного двухэтажного дома, сложенного из слоистого серого камня, и велела снять рубашку. В комнате с земляным полом было прохладно и пахло чем-то приятным. На стене висел войлочный тушинский ковер. На длинном столе была аккуратно расставлена чисто вымытая посуда. Мушни сел на табурет и оглядел свое распухшее плечо. Старушка готовила мазь. Тапло стояла рядом, и Мушни было хорошо от ее присутствия, пусть случайного. Получалось, что она заботится о нем, переживает. Ну и ладно, где-то в Кахетии у нее жених, пусть он во всех отношениях лучше Мушни. Сейчас он, Мушни, обнаженный по пояс, сидит с невестой неизвестного ему парня и радуется бессмысленной наивной радостью, чувствует необъяснимое преимущество перед невидимым далеким соперником.
Жены Квирии — Шукруны дома не оказалось. Сегодня утром она ушла проведать родных в соседнее село.
Готовя мазь, старушка рассказывала, скольких исцелило ее снадобье. Она была совсем не похожа на бабушку Мушни, которая воспитала его. Но было между ними что-то общее, невыразимое, но определенное. Может, это был возраст, который накладывает свой отпечаток на самых разных людей и объединяет их? А может, заботливость старушки напомнила Мушни о давно позабытом. Так или иначе, он вспомнил бабушку, ее маленькую комнатку, где под стрекот швейной машинки прошло его безрадостное детство. Бабушка была единственным близким человеком, а потом и ее не стало. К сердцу Мушни подступила печаль — он часто огорчал ее, не слушался; занятый своими делами, был к ней невнимателен. Даже комнатку ее сменил на другую, меньшую, ради доплаты. И в этой новой комнате, где ничего не напоминало о бабушке, он как-то забыл о ней. Бабушка часто ворчала на Мушни, недовольная его поведением, отметками, изводила внука жалобами на свое здоровье, и минутами ему казалось, что он совсем не любит ее. Но все равно, ближе ее никого не было в целом свете. И сейчас, спустя много времени после ее смерти, он ощутил это особенно остро и болезненно. Жаль, что он продал все ее вещи. Правда, тогда ему очень нужны были деньги, но можно было что-нибудь сохранить! Вещи напоминают о людях, помогают нам восстанавливать забытое, будят угасшие чувства. Мушни совсем расстроился. А разве следовало терять увеличенный портрет бабушкиного мужа, который всегда висел на стене над кроватью? Хоть Мушни и не видел никогда старика, но ведь он носил его фамилию… Тот портрет висел в изголовье бабушкиной кровати. Сколько раз задумывался Мушни над судьбой этого человека. Он был железнодорожником, и однажды, задолго до того, как Мушни появился на этот свет, измазал на работе пальто в мазуте. Совсем рядом на пути стояла цистерна с керосином, и он, оказывается, забрался на цистерну, открыл крышку, спустился по узкой железной лестнице внутрь, чтобы вывести керосином мазутное пятно. Голова у него закружилась, а, быть может, захлопнулась крышка, ему стало плохо, и он погиб. Мушни часто думал: куда он лез, куда понес окаянного нечистый, мог ведь он вывести пятно дома! Но кто знает, куда только не занесет человека, если нечистый замутит ему голову!
Все это вмиг ожило в голове Мушни, воспоминания зашевелились, унесли его куда-то назад и вернули к давно забытому детству. Он так явственно почувствовал вкус и запах детства, будто его оторвало от настоящего и забросило в далекое прошлое, а на самом деле он сидел на табурете и бабушка Квирии растирала ему больное плечо. Мазь, словно клей, липла к коже, в открытую дверь было видна освещенное солнцем чужое село, и слышался однообразный стрекот цикад. Плохо быть человеком без роду, без племени, — подумал Мушни.