В период моей дружбы с Сумбатом и я пережил примерно такое же безумие. Помню, как у меня из головы не выходила одна наша соседка с четвертого этажа. Эта сдобная смуглая особа, которую звали на французский манер — Жанной, была лет на пятнадцать старше меня. Вечерами нашу соседку частенько навещали мужчины, и тогда из ее квартиры по всему этажу разносились песни, смех и шум. А иногда, бывало, устанавливалась неожиданная тишина. Сколько раз, дождавшись темноты, я поднимался на четвертый этаж и прохаживался по галерее, пытаясь заглянуть в щель между шторами. Мне было нестерпимо интересно узнать — что же там происходит. Иногда, когда мы с ребятами играли во дворе, Жанна сама подзывала меня и посылала в магазин то за хлебом, то за вином, то за чем-нибудь еще. Охотно выполнив поручение и вернувшись с покупками, я с огромнейшим любопытством разглядывал ее жилье. Квартира Жанны состояла из двух комнат. Первая, в которую вы попадали из длинной общей галереи, была широкой и просторной. Посреди этой комнаты стоял стол, окруженный венскими стульями; у одной стены — тахта, накрытая паласом, и множество фотографий над ней; у второй — шкаф, вешалка около входной двери и швейная машинка у окна, в окно виднелись черепичная крыша соседнего дома и макушки деревьев в соседнем дворе. Вторая комната была поменьше, всю ее занимали широкая кровать да туалетный столик. Чего только не было на нем — всевозможные флакончики с духами и лаками, баночки с кремами и помадой, отчего здесь никогда не выветривался стойкий запах парикмахерской, гребенки, ножницы и большое круглое зеркало. Иногда Жанна в моем присутствии присаживалась к зеркалу, распахивала халатик, выпячивала крупные груди и снимала чулки, обнажая белые, крепкие ноги. Она почему-то ни капли не стеснялась меня, хотя я давно уже не был ребенком. Глядя в зеркало, она распускала волосы и расчесывала их гребнем. Я пожирал ее глазами, лицо мое пылало, колени подкашивались, все тело сотрясала лихорадочная дрожь, но оторваться я не мог. Она же с улыбкой взглядывала на меня, лукавые огоньки вспыхивали в глазах, и спокойно, ласково спрашивала:
— Тархудж, не хочешь освежиться? Если хочешь, дорогой, водичка в графине…
Во рту у меня пересыхало, руки тряслись, и, выходя из комнаты Жанны, я бывал совершенно разбит и изнеможен, словно после долгой болезни. Уже не помню, сколько продолжалась моя мука, помню, как она закончилась…
Была студеная зимняя ночь…
В тот день я получил двойку. Кроме того, на перемене сцепился с одноклассником и во время потасовки вышиб стекло книжного шкафа. А к концу занятий, как по вызову, в школу заявилась моя тетка, и от классной руководительницы узнала о моих грехах. Вы уделяете мальчику мало внимания, сказала учительница тете, и ее, по-моему, эти слова допекли больше, чем все мои проказы. Поэтому, вернувшись домой, я получил увесистую оплеуху и был выставлен за дверь:
— Убирайся, чтоб мои глаза тебя не видели!
Я очутился на улице. Целый день прошлялся голодный. Потом поднялся на Мтацминду и с пантеона долго смотрел на Тбилиси. Душа моя ныла — сколько домов в огромном городе, а мне негде приткнуться! Холод пробирал до костей, но податься было некуда. Церковь святого Давида заперта. Забраться на колокольню и как-нибудь устроиться там? Нет, ничего не получится. Окоченев от сидения, я начинал ходить по пантеону и рассматривать могилы. Вот Важа, вот Илья, вот Акакий[20], вот Бараташвили. Подолгу простаивал я у могил этих гигантов, забыв о своей беде, но согреться все равно не мог. И мертвые и живые отступились от меня.
Наконец, совсем стемнело. Я уже боялся оставаться на кладбище. Внизу, в городе, замерцали огоньки, я стал спускаться по склону, оставшийся без крова над головой, без цели. Где провести эту холодную ночь? Пойти на вокзал и устроиться в тепле где-нибудь на скамейке в зале ожидания? Наверняка привяжется милиционер и сведет в отделение. Может, забраться в поезд да махнуть в другой город? А кому я нужен в чужом краю, кто там ждет меня? На такой подвиг у меня не хватит смелости. К тому же настала ночь, и с темнотой я терял последнюю решительность. Лучше бы совсем не родиться, думал я; будь жив дядя Арчил, у меня была бы хоть какая надежда. Я брел вниз по Мтацминдской улице, по пути заглядывая в освещенные окна нижних этажей. В одних домах члены семьи, усевшись вокруг стола, пили горячий чай. В других — мужчины, уютно устроившись под абажуром, читали газеты. В третьих — женщины стелили постели. В одиночестве плелся я по темной улице, и горбившиеся от стужи прохожие не обращали на меня никакого внимания. Потом мне повстречался знакомый парнишка и спросил, куда я иду. Я ответил, что иду домой, и поинтересовался, куда он направляется в столь поздний час. Оказалось, что он был у дяди и теперь тоже возвращается домой. Некоторое время мы шли вместе. Хочешь, завтра в кино сходим, предложил он, новую картину привезли. Завтрашний день для меня был окутан туманом. Не знаю, ответил я. Потом мы расстались. Он и вправду побежал домой, и я искренне позавидовал ему! Совершенно механически, безо всякого умысла с моей стороны, ноги принесли меня к дому. Сдерживая сердцебиение, остановился я у ворот. Неужели никто не хватился меня, неужели никого не беспокоит, где я пропадаю ночью? Все было тихо. Внезапно я почувствовал, что сломлен и побежден, мне хотелось разреветься, слезы навернулись на глаза. Я ждал, что появится кто-нибудь — тетка, теткин муж, сосед и заберет меня домой, явиться самому не хватало смелости и не позволяла гордость. Но вокруг не было ни души. Я открыл парадное и поднялся на четвертый этаж. Узким темным коридором, из которого годами не выветривался тяжелый, застойный запах, прошел я на общую галерею — опять никого. Не лезть же на чердак? Там вполне можно было переночевать, но я боялся крыс. Сколько раз я видел, как они шныряют по чердаку. В Жанниной комнате горел свет, но было тихо, видимо, сегодня она никого не принимала. Я оперся о перила и, перегнувшись, поглядел вниз, на наши окна. Мне хотелось узнать, что делается дома, но в коридоре было темно, а комнаты отсюда не видно. Тут я совсем отчаялся. Из соседнего двора донесся пронзительный женский крик…
20