— Имэ, а это для чего?
Каха разматывал свернутый репшнур и, смеясь, объяснял:
— Это нужно, чтобы связать Очопинтре[27]. Мы Очопинтре ловим.
— Имэ! А кто такой Очопинтре?
Скучно тянулись ненастные дни. Потеряв надежду, что распогодится, мы уже подумывали вернуться в Тбилиси, но тут случилось нечто такое, что незаживающей болью навсегда осталось в наших сердцах. Гигла утонул…
В тот злополучный день дождь прекратился, хотя море волновалось по-прежнему. Деревенские ребята играли на берегу. С криком они преследовали убегающую волну, и тут же улепетывали назад от нового грозного вала. И вот несчастный Гигла споткнулся о камень, упал и не успел встать… Море, как гигантское чудовище, накрыло его и утащило в своей ненасытной пасти…
Все село было поражено ужасом. Страшное зрелище представляли сбежавшиеся на берег воющие люди. Неистовые причитания и плач заглушали рокот волн. Женщины с исцарапанными лицами удерживали мать погибшего, которая порывалась броситься в море, будто надеялась спасти сына, вырвать его у безжалостной, беспощадной стихии. Наш хозяин, отец Гиглы, мужественный, богатырски сложенный мужчина, впав в беспамятство от отчаянья и бессилья, валялся на песке. А море бушевало и шипело, и не верилось, что где-то там, в глубине, в этой мутной, разъяренной стихии находился несчастный мальчик. Молча, словно бесчувственный, пораженно застыл я на берегу, и та надежда, которая еще теплилась в душе, когда я услышал о случившемся и сломя голову помчался сюда, теперь исчезла без следа. И Каха был бледен, плечи его бессильно повисли, у меня в груди застрял холодный ком, я бессмысленно вглядывался в море, которое сейчас ни капли не любил, а длинные волны бесконечно катились и катились издалека, с монотонным грохотом обрушиваясь на берег.
Ночь мы кое-как пересидели у соседей и чуть свет снова были на берегу. Тело мое ломило от бессонницы. Моросил мелкий дождик. Занимался серый, непогожий день. Море было все такое же мутное и неспокойное. Низкие черные тучи сливались вдали с морем и небом. Все село собралось на берегу, особенно много было мужчин. Они громко, деловито переговаривались и курили. Мы затесались в толпу. Некоторые говорили, что надо переждать, покуда не уймется море, до тех пор, мол, ничего не сделаешь, в такой шторм на лодке не выйдешь. Другие предлагали разойтись по берегу, может быть, море выбросит труп. Каха попросил использовать и нас, и полчаса спустя мы с Кахой и еще одним местным парнем, нашим ровесником, шагали по песчаному берегу. Скоро деревенька осталась позади, потянулись пустыри. Альпинистские куртки плохо спасали от дождя, а на нашем спутнике и вовсе скоро не осталось сухой нитки. Ноги вязли в пропитанном водой песке. Мы с трудом продвигались вперед, внимательно вглядываясь в однообразное море и бесконечный берег. От возможности неожиданной находки мне заранее становилось не по себе, но все-таки хотелось найти то, что вчера еще было веселым, жизнерадостным ребенком, а сейчас бездыханное находилось где-то в морских волнах. «Если бы мы вчера не пустили его, если бы он заболел», — думалось мне, но безысходность и заключалась в том, что он был здоров и ничто не помешало ему своими ногами пойти навстречу смерти. Долго, не произнося ни слова, тащились мы вдоль берега, уйдя в собственные думы, и, наконец, уткнулись в высокий забор.
— Тут рыбхоз, — сказал наш спутник, — обойдем.
За забором виднелись опрокинутые баркасы, лодки и развешанные на веревках сети.
— Зачем обходить, может быть, его где-то здесь выбросило? — возразил Каха и перелез через забор.
Мы последовали за ним. Не успели мы пройти и сорока шагов, как какой-то мужчина, крича и размахивая руками, кинулся к нам, а подбежав, резко, как часовой, гаркнул:
— Назад! Сейчас же назад!
Каха попытался объяснить ему, зачем мы здесь, но мужчина ничего не желал слушать:
— Нельзя! — как заведенный повторял он, словно был не живым существом, а какой-то машиной.
У него были холодные, серые глазки и маленький острый нос, из-под шапки выбивались мокрые кудельки бесцветных волос. Каха еще пытался что-то объяснить ему, но: