Потом мы еще долго стояли и глядели на дождь. Когда он прекратился, пешком направились к метро. Лиловые сумерки шатром накрыли город, опустились на улицы, затушевав окрестности. Мы вошли в залитое светом метро, бросили в автомат по пятачку, встали на эскалатор. Он медленно спускал нас в тоннель, а снизу беспрерывным потоком плыл народ, словно длинная цепь была привязана к эскалатору. Людьми были заполнены лестницы, платформа, вагоны, и в этой толкотне разговор не вязался.
Вышли мы на площади Руставели. Проспект и площадь были забиты толпой. Очереди у телефонных будок… Молодежь, вышедшая на свидание, томилась в ожидании. Машины катили во всех направлениях. Асфальт уже подсыхал, громыхали автобусы и троллейбусы. Мы еле пробирались в этом людском водовороте. Вечерело, все спешили куда-то развлекаться, веселиться, убивать время… И время словно и вправду умирало — исчезал отдельный человек, и возникала однородная масса, муравьиным воинством снующая и суетящаяся в ущелье каменных стен. Каха предложил пойти к нему. «Захватим вина, посидим спокойно, побеседуем». Мы зашли в гастроном, купили хлеба, сыра, колбасы и вина и уже пробирались к выходу, как столкнулись с немолодой, весьма почтенной и симпатичной дамой. Видимо, в молодости она была красива, да и сейчас выглядела недурно.
— А-а, мой юный друг, вместо творческой работы вы проводите время в кутежах? — дама насмешливо кивнула на бутылки под мышкой у Кахи. Мне показалось, что она обрадована встречей с моим другом. Стоило ей заговорить, и она словно сбросила десяток лет, настолько нежен и приятен был ее голос. Тончайший аромат духов струился от нее.
— Нет, калбатоно[34] Элене, ко мне приехал друг, которого я давно не видел… — и Каха представил меня.
— Вы тоже занимаетесь творчеством? — с иронией, но одновременно чрезвычайно дружелюбно осведомилась эта высокая, стройная дама, глядя мне прямо в глаза. Наряд ее отличался большим изяществом и вкусом. Слово «творчество» прозвучало в ее устах довольно насмешливо, но в то же время добрая улыбка раздвигала ее тонкие губы.
— Нет, калбатоно.
— Чем же? — Тень разочарования прошла по ее лицу.
— Я рядовой человек…
Но ответ мой, как я заметил, уже не интересовал мадам Элене, она, кажется, не слышала его.
— А вы знаете, что этот молодой человек, ваш друг, весьма талантлив, но беспробудно ленив? — спросила она.
— Мне он известен, как прилежный работяга, — ответил я, глядя на Каху. Лицо его кривила вымученная улыбка.
— Дорогой Каха, мое мнение по некоторым вопросам было небезынтересно таким людям, как… — тут почтенная дама перечислила несколько известных имен, — а вы, невзирая на неоднократные мои просьбы, даже не соизволите показать свои новые работы. Отныне я ни о чем не прошу вас!
— У меня просто не было времени, калбатоно Элене!
— А для попоек оно у вас находится? — перебила мадам, ее тон приобретал суровый оттенок.
— Это мой лучший друг. Мы не виделись несколько…
— Друзья никуда не денутся! Для меня, старой женщины, вы обязаны выкроить свободную минуту. Я высоко ценю ваш талант, убеждена, что вы далеко пойдете, о чем неустанно твержу всем, но надо же становиться серьезней. Вам же известно, как я люблю вас!
— Я постараюсь быть серьезным.
— Почему вы не изволили пожаловать в субботу?
— Не мог, к сожалению.
— Посмотрите, какой занятой человек! Когда же вы снизойдете до меня? Очень не заноситесь, но несколько моих приятельниц желают познакомиться с вами.
— Я позвоню вам.
— Буду ждать.
Мы с Кахой вышли из магазина, пересекли проспект и отправились к нему домой. На переходе какие-то люди взмахами руки приветствовали моего друга. Я думал о встретившейся нам даме. Мне почему-то показалось, что она в чем-то упрекала его как любовница, но при этом так расхваливала, что я не мог понять, в чем тут дело. Спросил у Кахи, в чем он провинился. Ничего особенного, ответил он мне, написал небольшую картину, а эта дама — искусствовед.
— Почему же ты не показываешься к ней?
— Обойдется.
— Она так любит и ценит тебя.
— Не верь, мой Тархудж, будто кто-то любит тебя, все заняты только собой и никем больше, — усмехнулся Каха. — Этой женщине я нужен для развлечения, а на мою жизнь ей наплевать. Если бы литературоведы, искусствоведы и прочие были рождены для искусства и литературы, они бы сами создавали что-нибудь. Ты видел когда-нибудь делового человека, который бы мог часами трепаться о своем деле?
— Не могу с тобой согласиться. Ценители тоже нужны. Кто-то должен жать взращенное художником.