Затем кто-то громко объявил то, о чем все уже подозревали: — Пить больше нечего. Комната затихла. Даже безглазое безносое бескурое яйцо забылось, пока его певчий силился принять оптимистично вертикальное положение у книжного шкафа.
— О Боже, сказала Агнес Дей. — Будь добр, подай сумочку, дорогуша? попросила она безликий брючный зад, снимая пальто, которое висело поверх других, но ей не шло. Она протянула сложенную двадцатидолларовую банкноту парню в ее геральдических цветах и встала со словами: — Мне все равно надо в туалет, где он?
Анна наблюдала за ней. Пошарила в карманах джинсов с низкой посадкой, ничего не нашла и спросила: — Какое сейчас время? у Макса, возможно, второго и последнего трезвого человека в комнате.
— Три пятнадцать, сказал Макс, для которого время тоже было вопросом часов.
Она шмыгнула, словно от личной обиды. — Это отвратительно, давать оперы Моцарта, только чтобы купить новые декорации для «Кольца». Моцарт как сутенер Вагнера. И эта старая кошелка, добавила она, — с ее часами Микки Мауса. Потом Анна вгляделась в комнату и спросила: — А кто та тощая на диване, с тем… Отто?
— Она пишет стихи, ее зовут Эсме. Кажется, она позирует для какого-то художника. У нее вообще нет желудка.
— Я о ней слышала, пробормотала Анна. — На игле. Шиза.
— Маниакальная депрессия, с шизофреническими тенденциями, уточнил Макс. — Никто не видел ее ребенка?
— Ребенка? Она мать, она-то? Она для этого слишком, сука, духовная.
— Она говорит, у нее четырехлетний.
— Боже. И посмотрите на Хершела, он-то не семи пядей во лбу, но Стэнли, эта его фиксация на Церкви, вот почему он прилип к старой кошелке с часами Микки Мауса, хочет вернуть ее в лоно Церкви. Когда он уже прекратит.
— Жаль, от него попахивает, сказал Макс. — Я тебе уже говорил, он орального типа. Но если хочешь увидеть настоящий навязчивый невроз, взгляни сюда, он кивнул на Ансельма, ползущего на четвереньках с блаженным выражением на пятнистом лице. — Читала его стихи? Не понимаю, за что его печатает Билдоу.
Как же ему не пахнуть? заявил Ансельм снизу. — Он ведь не моется. Иди в задницу, ладно Ансельм? сказала Анна, делая шаг к Стэнли.
— Как там говорил святой Иероним? «Огрубеет ли ваша кожа без омовений?»
— В задницу.
— «Раз омывшемуся в крови Христа незачем мыться впредь»{135}.
Анна взяла Стэнли за руку. — Ты разве не хочешь уйти? Идем, я провожу тебя до подземки.
— Да… еще минутку, сказал он, глядя на теплые вмятины, оставшиеся на кресле от Агнес Дей.
Анна что-то пробормотала. Снова уставилась на Эсме и вдруг сказала Максу: — Она выглядит так, будто думает, что сама и есть картина. Картина маслом, на которую и дохнуть нельзя.
— Она под кайфом, ты что, не видишь? Не отходит уже три дня.
Анна фыркнула, снова взяла Стэнли за руку. — Идешь?
Он опустил глаза на того, кто дергал его за штанину. — Что ты за наоборотный католик такой? спросил Ансельм с пола.
— Почему… почему…
— Заткнись, Ансельм, сказала Анна. — Иисусе, иди домой и проспись.
— Иисусе, говоришь ты мне! Да что ты знаешь об Иисусе?
— Проспись.
— А я не могу. Знаешь, почему? Из-за Иисуса. Потому что когда я ложусь и кладу на себя руки, только о нем и могу думать, о тощем теле Христа. Я его чувствую, собственными руками. Тебе интересно?
— Пожалуйста… сказал Стэнли.
— Ни капли, сказала Анна.
— Ну тогда и нечего поучать об Иисусе, сказал Ансельм и пополз прочь. Потом оглянулся. — Знаете, кто так ходил? Знаете, что святая Тереза ползала на четвереньках с корзиной камней на спине? с веревкой-уздечкой? Это ritu quadrupedis[107], если вам это так чертовски смешно, смешно ведь. И знаете, что сказал ей Иисус? «Не будь рая, я бы создал его уже только для тебя»{136}. Не надо поучать меня об Иисусе, сказал он и пополз в другой конец комнаты, quadrupedis. Стэнли застыл как вкопанный; Анна сердито обернулась к нему.
Хершел все еще стоял, прислонившись к шкафу, где недавно себя оставил. Приближение Анны разбудило его с выражением страха и непонимания. — Ты уже наверняка даже имя свое не помнишь, сказала она, голос — безжалостная трезвость.
— Анна…
— Нет. Это я Анна, а ты кто? Он проковылял мимо нее на другой конец комнаты и перебил Эда Фисли, который рассказывал Аделин, что немецкое слово «сдаться», niederlage, буквально переводится как «лечь под».
— Аделин, сказал Хершел. — Детка, втягивая воздух открытым ртом, жидко слышно. — Тебя правда зовут Аделин? У меня когда-то была нянечка. Аделин, западная черная женщина Аделин. Однажды я укусил ее под яблоней. Что ты на это скажешь?