— Хороших репродукций не бывает. Валентайн откинулся на спинку кресла, плотно сложил ладони — одна искала другую перед ним. — Попытки размазать два квадратных фута полотна по двадцати акрам глупости.
— Всякие чертовы детали, пробормотал Браун.
— Куда более заметные в его Баутсе, разумеется. Изощренный контроль ярких красок, аскетическая сдержанность в ладонях и ступнях. Валентайн вытянул ноги, скрестил лодыжки.
— Будто каждый волосок выписан по отдельности.
— Так и есть, разумеется.
— Вот тут хорошо. Ректалл Браун описал над картиной дугу подушечкой большого пальца. — Выражение ее лица.
— Это…
— Ты…
— Пожалуйста, твой… палец, как шпатель, верно же. Но здесь, быстро продолжил Валентайн раньше, чем Браун успел ответить так, как намекали его вздрагивающие плечи, — оттенки кожи невероятны, даже на репродукции. Эта пепельная белизна, и другие большие массы цвета, чудесно покоренное полотно. Так он писал под конец жизни. Когда уже лишался разума.
— Кто?
— А ты как думаешь, кто? Твой протеже?
— Мне нравится это лицо. Он провел по нему большим пальцем. Блеснули бриллианты; и Бэзил Валентайн поднял к ним руку, но сдержался и вернул ее пустой к другой. Браун повторил свое движение большим пальцем.
— Застрахована?
— От пожара и кражи.
— От подделки?
На это Ректалл Браун поднял лицо. — От подделки? переспросил он. — От подделки? Потом рассмеялся. — Им ничего не доказать. Никому. Когда столько экспертов облазили ее со своими лупами…
— Знаю, я сам видел. Даже помогал им, знаешь ли, Валентайн улыбнулся. — Изучать фрагмент размером с булавочную головку в поляризованном свете под микроскопом, определяя, изотропный слой или анизотропный, буриться через слои краски…
— Здесь никто не сможет доказать ни черта. Нигде нет доказательств. Но страховка… единственное, от чего не страхуют, это если с ней что-то случится само по себе. С краской.
— Внутренний порок.
— Что?
— Они могут не волноваться о таких… старых? Забота, с которой писали эти, все еще… трехногий человек Веласкеса? Неважно. Когда краска стареет, она становится прозрачной, и тогда, бывает, через нее просвечивает измененное произведение. Но, разумеется, никто не застрахует от внутреннего порока. Многие современные художники вносят внезапные изменения, повинуясь полной неуверенности в том, что они делают, — что сами зовут вдохновением, — и пишут поверх слоев. Довольно скоро краска, разумеется, просвечивает.
Браун смотрел на пальцы с хорошим маникюром, лежащие на углу журнала, когда Валентайн, выпрямив и подтянув к себе ноги, извернулся снова приглядеться к репродукции. — Как-как ты сказал?
Внутренний порок, повторил Бэзил Валентайн, поднимая взгляд. В него тут же впились глаза без центра, от которого можно было бы уклониться. Никто не страхует от внутреннего порока, ровно повторил он. «Коллекторе Куотерли» резко сунули к нему. Ректалл Браун откинулся на спинку; одна рука сомкнулась на незажженной сигаре, как кулак.
— Прости, сказал Валентайн, жестом предлагая вернуть журнал, — ты не закончил?..
Ректалл Браун посмотрел на него и вдруг спросил, — Это кольцо, что это? Где ты его взял?
— Это? Мой дорогой друг, ты видел его тысячу раз. Печатка. Это может быть печать очень старинного семейства.
— Очень старинное семейство! пробормотал Браун, отворачиваясь.
— С девизом, не унимался Валентайн, — вроде того, на который ты сейчас смотришь. Dominus providebit[108]? Он бросил взгляд на камин. — Да…, откинулся на спинку и закурил сигарету. Пустил легкий дым над столиком, протянул левую руку на подлокотнике. На ней слабо поблескивали золотые волоски. — Золотые кольца были особенным украшением эквитов, знаешь ли. Так они отличали себя от плебса.
Ректалл Браун встал. Молчал, пока не налил себе еще. Затем требовательно бросил, — Зачем тебе говорить с ним о своей идее? Ты даже со мной о ней не говоришь.
— Здесь нечего предвкушать, покамест. Просто мысль для нового произведения, если он считает себя готовым. Какой толк говорить, пока мы не узнаем его мыслей? А вы с ним, должно быть, после стольких работ уже накоротке, добавил он, когда Браун прошел через всю комнату обратно.
— Не думаю, что нынче он видится с кем-то, кроме меня.
— Блестящая светская жизнь. Вы о чем-то говорите?
— С ним я могу сидеть и не говорить. Ректалл Браун сел, уставился на низкий столик перед собой. — Никогда таких не встречал. Но мы говорим, исправился он. — Когда есть дело, мы говорим.