— Когда я лежал больной в постели, он мне читал Otia Imperialia[110]. Двенадцатый век, Гервасий Тильберийский, когда люди еще могли поверить, что наша атмосфера — это небесное море, море для тех, кто живет над ним. Это история о том, как люди вышли из церкви и увидели, что с неба болтается якорь на веревке. Якорь зацепился за надгробия, и потом они увидели, как по веревке спускается человек, чтобы его отвязать. Но когда он достиг земли, они подошли, а он мертв… Он поднял глаза от бокала на них обоих. — Мертв, словно утонул.
— Ладно, мальчик мой, что-нибудь еще? Тебе нужно что-нибудь еще, чтобы приступить к работе? Пару месяцев назад пришлось купить ему чертовски дорогой электровенчик для взбивания яиц, сказал Браун, повернувшись к Бэзилу Валентайну, который встал со словами, — У меня есть ряд фотографий, укрупненные детали мазков, знаешь ли. Фигуры с первого плана Гентского алтаря, стинкеновская «Мадонна»…
— Или представьте, что небеса и землю соединяет дерево, продолжил гость, когда Валентайн потянулся и взял книгу, которую тот положил перед собой какое-то время назад. — Небо — крыша, с окнами, чтобы падал дождь. Там живут люди, понимаете. И если залезть повыше, можно попасть к ним. Они прямо как вы, сказал он, повернувшись к Ректаллу Брауну.
— Черта с два, сказал Браун, поднимаясь. — Будешь еще говорить об этой картине Герберта, которую будешь делать, или…
— Но я же говорю, сказал он. — Говорю. Он переводил взгляд с одного на другого, с Ректалла Брауна на Бэзила Валентайна, стоявшего над ним. Вид у него был недоуменный. — Кто-то, кто же? сказал, может, нас ловят, как рыбу?
— Идем, мой дорогой друг. Я собираюсь в Даунтаун{153}, могу подвезти.
— Или семь небес арабов, сказал он решительно, складывая полусферу одной ладонью, дрожавшей, когда он протянул ее перед собой. — Изумруд, белое серебро, белый жемчуг, потом рубин, потом золото, красное золото, а потом желтый гиацинт, и седьмое — сияющий свет…
Ректалл Браун посмотрел на сигару. Она горела косо. — Вы гляньте на эту чертовщину, пробормотал он. — Вот как сейчас делают сигары. И сейчас все у нас так, сказал он и бросил ее в камин. — Все, кроме него, добавил он и, подойдя, положил ему руку на плечо, когда тот вставал.
— Та ваза, сказал он, показывая на стеклянную витрину.
— Это не фальшивка, настоящая. Ранняя голландская керамика.
— Можно взять? На пару недель.
— На что она тебе, она чертовских денег стоит, сказал Браун.
— Лилии…
— Лилии, они тоже дорогие, продолжил Браун, медленно подводя его к двери. — Фуллер раньше приносил их охапками, все на проволоке Мне они не нравились, мутило от их вида. Я велел ему прекратить. Да никому не нравятся лилии, не можешь, что ли, взять какой-нибудь другой цветок?
— В «Благовещении»…
С одной стороны за ними следовала собака, с другой — Бэзил Валентайн.
— Те маленькие дубовые рамы, их тогда покажу в другой раз, которые с бархатом внутри.
Бэзил Валентайн протянул книгу, которую взял со столика у камина. — Твой Торо?
— Что… это да, я…
— Едва ли чтение пятнадцатого века. Впрочем, боюсь, сам я забрался далеко в другом направлении. Валентайн поднял книгу, лежавшую у его пальто. — Дорогой Тертуллиан, пробормотал он. — И, полагаю, в этот Сочельник ты проведешь свое обычное вульгарное сборище, Браун?
— Я на них обстряпываю больше дел, чем за месяц в офисе. Так эта твоя нынешняя картина, продолжил он, отворачиваясь, — как только закончишь, звони, я за ней пришлю. И поосторожней с вазой. Чертовски хороший будет аукцион, сказал он Валентайну. — Помнишь ту софу в стиле королевы Анны наверху? Там замечательной инкрустации хватило на две софы и два кресла, и в каждом — кусочек оригинала. Заявит какой умник, что это фальшивка, а ты возьми и покажи ему оригинальную часть.
— Прямо как Осирис, сказал Бэзил Валентайн, надевая пальто.
— Это что?
— Осириса разрубили на четырнадцать частей, а потом Изида собрала его тело четырнадцать раз, и в каждом была одна изначальная часть.
— Как у святого?
Бэзил Валентайн улыбнулся, приподнимая пальто за лацканы, чтобы поправить. — В точности, мой дорогой друг.
Ректалл Браун достал из кармана блокнот из свиной кожи. — Стеклянная посуда, пробормотал он, — для этого аукциона. У меня есть прекрасный сервиз, полежал в навозной куче в деревне, навоз придает красивый переливчатый эффект, как в мыльных пузырях, который есть у старинного стекла. Этому меня научил один макаронник.
— Italia irredenta[111]. Бэзил Валентайн наклонился за шляпой. — Та умелая итальянская рука, сказал он устало, — что научила нас делать антиквариат, причиняя всевозможные унижения и вред красивым вещам. Он двинулся к входной двери.
111
Неискупленная Италия (итал.). Название италоговорящих областей, находившихся под иностранным контролем в 1861–1920 гг.