— Ты… ты… как хочешь, сказал он, отвернувшись поискать нож на столике.
— Поиграть тебе на лютне, сказала она, вдруг вскакивая, — как, ты сказал, играли для него. В монастыре, куда он пришел, его хотели утешить и успокоить, играя на лютне, сказала она тихо, вставая рядом с ним. Он поднял взгляд. — Ты так мне рассказывал, сказала она, тихо, словно защищаясь от обращенных на нее глаз.
— И что, помогла она, их проклятая лютня? И помогла она?
— Ты рассказывал, не помогла, сказала она. Сделала три шага мимо него. — Значит, я тебе не нужна?
— Ты мне не нужна.
— Мне уйти?
Он не ответил.
— Мне уйти?
Тогда он сказал, — Там кто-то есть, тебя ждут?
— Если никого нет там — и никого нет здесь?
Он ничего не ответил; но стоял перед картиной с эскизом в одной руке — эскизом, где были намечены большие пятна.
Она подняла с пола книгу. — Я могу тебе почитать, сказала она. Его губы раскрылись, но слов не последовало. Он постучал большим пальцем по лезвию ножа. Она села на краю низкой кровати, проводя пальцами по строкам на странице. Потом начала: — In den alten Zeiten, wo das Wünschen noch geholfen hat, lebte ein Kônig, dessen Tôchter waren aile schôn, aber die jüngste war so schôn, dass die Sonne selber, die doch so vieles gesehen hat, sich verwunderte, so oft sie ihr ins Gesicht schien. Эсме подняла глаза с улыбкой.
— Но ты прекрасно прочитала. Я… я и не знал, что ты можешь.
— Я тоже, сказала она.
— Где ты научилась, читать по-немецки?
— Прямо сейчас, ответила она.
— Ты ничего не поняла?
— Ни слова, ответила она. — Это очень красиво.
— Я учился по этой книге, сказал он, забирая книгу у нее, и уставился на обложку. — Die Brüder Grimm[112]… Вернул. — Сказать, что они значат, слова?
В ответ она улыбнулась.
— «В стародавние времена, когда заклятья еще помогали, жил-был на свете король; все дочери были у него красавицы, но самая младшая была так прекрасна…»
Ее губы следовали за его голосом по странице, — aber die jüngste war so schôn, dass die Sonne selber…
— «Что даже солнце…»{160} Он стоял над ней, глядя на ее плечо, и осекся. — Подожди, сказал он. — Ты… у тебя… тебе не надо идти?
— Нет, подняла она вдруг широко распахнутые глаза. — Я здесь.
— Можешь посидеть там минутку? Он показал на дальний стул, подошел к стене, где принялся отодвигать холст за холстом.
Она села, в полуобороте; и ее лицо опустело от любопытства и жизни, бившихся мгновения раньше. Если что и осталось от них, то это взгляд с неуловимой тоской, но без ожидания. Все, что двигалось в комнате, — его глаза, и его рука, касавшаяся карандашом монохрома на запятнанной поверхности гессо, мешкая, стирая линии большим пальцем.
Вдруг она повернулась. — Что это?
— Тихо. Что?
— Это. Ты работал на дереве, а это — холст.
— Лен, сказал он. — Тихо. Повернись. Как было. Как было, черт.
— Когда?
— Вот так. Да, да, сказал он хриплым шепотом. Она молчала — там, за очертаниями, которым соответствовала достаточно, чтобы без умысла, без ведома показать их в мимолетном отражении. Прошло какое-то время. С каждым движением форма под его рукой обретала реальность, исключая их обоих, лишая их слова содержания, если бы они заговорили, а дыхание — той бренной детали отмеряемой жизни до самого конца; но реальность оставила их, его движения — лишь подтверждения этого присутствия, которое проецировало Эсме в форме, что оно налагало, в линиях, что диктовало, и цветах, что принимало, — и акцидентах плоти, что презирало.
— Натяни ткань, сказал он. — Туда, натяни туда, повыше. Только тот угол.
Она повернулась, так же быстро, как ткань упала и изломилась. Его глаза были чем-то зафиксированным и прищуренным, словно против сильного цвета. — По одной части каждый день, воскликнула она со смехом, потому что его рука перестала двигаться. — Так моются, когда нет ванной, по части каждый день, в понедельник — ступни, во вторник — день коленей, в среду — день бедер… Она перестала говорить, спрятала лицо от стыда. Он смотрел не на ее руку или плечо, не на линию кости у глаза, не просто на часть, а на нее.
— Четверг? спросил он с улыбкой со стула, где сидел.
Она встала, сбросив длинную голубую ткань на грязный пол между ними. Подошла и встала над ним. Встала, положив ладонь ему на плече, сжав, склонившись над ним, и ее маленькая грудь излилась к нему, легко нарушая свою форму.
— Это я! Ты пишешь на картине меня!
— Ты так думаешь? спросил он тихо.
— Почему она такая старая? Моя картина такая старая.