Повесив трубку, она на минуту уставилась на новостную вырезку, которую ей в шутку прислала одна из девочек: Сердце Мужа Представлено Как Улика. Женщину по имени Агнес Дэй из Мауса, штат Миссисипи, судили за то, что она зарезала мужа. Это было не смешно. Она скомкала и выкинула заметку в мусорную корзину и, порывшись в сумочке, достала французский эмалевый футляр для наперстков, отложила, принялась искать снова, пока не нашла другую таблетницу. Затем, наливая воду из графина, уставилась на миниатюру в овальной рамке. Это был ее брат, которого она знала только в тесной близости детства, пока он не сбежал, пока ее не отослали на учебу; и вновь она поймала себя на том, что считает месяцы с тех пор, как его объявили пропавшим без вести на войне, которую никто не называл иначе как политической ошибкой. Чтобы запить таблетку, она развернулась на стуле от стола. На другой стороне двора, противоположной от кабинета Агнес Дей, находились два окна, куда можно было заглянуть. Одно, была уверена она, — психоаналитика. Жалюзи обычно висели закрытыми, но раньше она уже видела кушетку — и вид ее знакомой длины пугал Агнес Дей. Ее психоанализ занял три года, у одного из лучших аналитиков (сделавших себе имя статьей о своей пациентке — монашке, которая, когда он с ней закончил, стала дрессировщицей медведей). Но еще находили моменты, когда Агнес Дей вспоминала своего мужа — или когда смотрела на фотографию в овальной рамке, — и сомневалась, правильно ли пересобрала детали, которые доктор перед ней разложил, как когда новичок разбирает аппарат, а сложив обратно, находит лишние запчасти, каждая — любопытной формы для конкретной цели.
Другое окно — стоматолога. Каждый день поздно вечером он появлялся там в майке, чтобы побриться перед зеркалом, повешенным на оконной раме. Глядя на него, она почему-то всегда вспоминала своего мужа, Гарри. Но дантист ее никогда не замечал, никогда не смотрел через двор, никогда и никуда, кроме зеркала, даже когда однажды она, утомленная его ленивой непрошибаемостью, встала у своего окна, расстегнув блузку, и, когда одна грудь заметно выскользнула, сделала вид, будто поправляет лифчик, при этом следя за стоматологом краем глаза. Он никогда не смотрел на нее и как будто даже не удерживался от того, чтобы посмотреть, а просто брился, — свободно свисало мясо на руках, болтались подтяжки у колен. Когда бы она ни взглянула, он был там, занятый телом, своим или чужим, сейчас — мыл руки, уже вытирал, разговаривая с кем-то невидимым.
Она вернулась к столу поставить стакан воды, достала орешек макадамия из банки, села, и на ее лице обнажилось выражение, на котором, не зная о своей заметности, вдруг отразилось время, — выражание, которое сама Агнес никогда не встречала в зеркале. Тут зазвонил телефон.
— Да? прошептала она, и затем, найдя голос, — Впустите.
Отто оставлял ей посмотреть экземпляр своей пьесы (один из четырех, сделанных по пугающим расценкам у стенографиста, их он носил в соразмерно дорогом дипломате из свиной кожи). Зайдя под конец этого дня, он слышал ее голос уже за несколько кабинетов, отдающийся от темно-зеленых стен, рикошетящий от белых гипсовых подобий тропических растений — на самом деле ламп отраженного освещения, — летящий от одной безразличной современной поверхности к другой, скользящий по кромкам других звуков в попытке сбежать через щели жалюзи, кувыркающийся по нелепым склонам шляпок других женщин, которые кишели в этом пространстве и сами отскакивали среди телефонов. Вся эта сцена, на ворсистом темно-зеленом ковре, смотрелась гротескной пародией на ранние карикатуры на природу, при поддержке теней Короля-Солнце, где переодетые в паст ушек женщины утомленной французской утонченности отрабатывали усталые грехи в новых шелках на коврах искусственной травы.
— Simpotiсо[114], доносил этот голос, — Я говорю, они такие simpotico… что? Гарри? О боже нет, уже много месяцев, он все еще в Голливуде, там экранизируют его роман… да, его немного подправили. Что?., да, гомосексуала — на негра, а еврея — на инвалида. Чувствительные меньшинства… Конечно я интересуюсь политикой… Только не утомляй, меня нисколько не волнует, что Гарри понаписал обо мне в своей мерзкой книжице, но вот назвать меня Серафиной… Нет, конечно мне не нужны деньги, я сужусь с ним только потому, что деньги — единственный язык, который он понимает…
— Она страшно занята, сказала Отто одна из шляпок. — Она говорит по телефону, и у нее уже кто-то есть. Вам назначено?