Так, например, она украла comatulid, и кража прошла не замеченной наукой, избравшей слову значение «свободноплавающая бесчерешковая криноидея…» и криноидейный: в форме лилии (хотя и это слово принадлежало ученым: Cnnoidea, большом класс иглокожих). А филум Echino-dermata она оставила далеко позади, оставила морские звезды, морские огурцы, их союзников шариться в покое темной воды океана Comarulid легло под ее ручкой на бумагу; пока она пробивалась к нему через сор, накопленный памятью.
Сейчас она с трудом двигалась через это навязанное накопление беспорядка: за ним лежала простота, неизмеримая, обитель совершенства, где ничего не создается, где оригинальности не существует: потому что это и есть исток; где, стоило Эсме там оказаться, не существовало работы и мысли в каузальной и запинающейся последовательности, а лишь транскрипция: где стихотворение, которое она знала, но не могла написать, существовало готовое, дожидавшееся спасения в тот самый момент, когда записать его было невозможно, потому что она сама была стихотворением. Ее рука склонилась к бумаге, черному штриху под ручкой, но лишь штриху, черте неуверенности. Она звала свою память, криком, пыталась прокричаться через и сквозь нее, чертово скопище, сковывавшее ее во времени: моя память, моя кровать, мой живот, мой ужас, моя надежда, мое стихотворение, Боже мой, злоба слова «мое». Адское пламя обязано быть девяностоэтажным пожаром? или просто этими мелкими острыми язычками огня, что глодают и опадают, смакуя уголки, и потом расточаются, сметенные ветром ужаса от обнажения своего «я», от потери совокупности злобностей, составляющих личность, в пламени, никогда не доходящем до полного ревущего крещендо, но прожигающем жизнь, как пожар в траве, в мире времени, которое говорят часы.
Каждый тик, синхронизированный, отрывает кусочек управляемой ими жизни, кружащиеся стрелки отражаются в тех глазах, что наблюдают за их повторами с тревогой, стягивающей все лицо к безднам со зрачками и наконец оставляющей там морщины, эти неуверенные штрихи, вплетенные в плоть, в ткань тревоги, круглые желе с двумя перепонками и темным центром, не отражающие ничего. Остается лишь эта ткань, ввитая в узор каббалы, имеющей начало и конец, с научной злобой во внимании к деталям, в узор тысячи вещей, что не должны были произойти, а произошли; мириады злых событий, что должны были произойти, а не произошли: ожидаемые, несбывшиеся, пока жизнь не живется в осколках, бессвязных до смерти, и не встают наручные часы.
Ручка задрожала над бумагой, добавила inac к comatulid, а потом аккуратно вычеркнула этот свободный суффикс; а потом вплела comatulid в узел черных чернил, пока двигалась к миру не от мира того, куда ее уносила игла{171}. Это была неограниченная, невыносимая, бесконечно продленная, бесконечно делимая бездна, где Эсме плавала в оргазме, воспаряя в огромность прочь от задыхающегося унижения той позы, которую она разделяла; мир музыки столь глубоко осознанной, что не существует ничего, кроме музыки; это был мир, где запрещено временное проживание, как подтвердит агония воспоминания: «Стрела любви», что ранит, но не убивает; хворь, на которую жалуются, но ценят превыше любой радости или мирского добра; «нежное прижигание», «украденное сердце», «измученное знание», «изнасилование любви»: в Провансале — conoscenza[115]. Так святая Тереза, quadrupedis, «умирала от неспособности умереть»{172}.
Чему дьявол обучил Герберта, архиепископа Равенны, в обмен на душу, которую Герберт променял, чтобы узнать все и стать папой римским? Дьявол обучил его алгебре и часовому делу — для мира, где нет пространства, только расстояния; нет времени, только минуты и часы; где все сочтено и даже Христос поклонился с ограниченной заботой, когда вручил святым Елизавете Матильде Бриджет письменный отчет о полученных им пинках, ударах и ранах, насчитывая переломов черепа — 100, капель крови — 38 450 (хотя впоследствии другая девушка получила от своего ангела-хранителя письмо, приводящее число в 3 000 800 капель). Мир, где званий Девы насчитывается 305; и сэр Артур Эддингтон решает, что электрон не подчиняется научным законам. Космос сэра Джеймса Джинса, где правит божество, чей символ есть квадратный корень из минус единицы, где в закрытых комнатах спорят, достаточен ли вес распятого для удушения, а ирландский математик сэр Уильям Роуэн Гамильтон вычисляет, что при вознесении Иисус, двигаясь в космосе с умеренной скоростью, еще не достиг и ближайшей из неподвижных звезд.