И вот даже сейчас, под пальмой с серебристыми вайями в кадке, юнец во время торжественного признания держал другого юнца за ту часть, куда первые евреи клали руки, давая клятвы, ибо оно символизировало Яхве.
Эд Фисли держал руку на гладком шоколадном плече, что поднималось из лавандового вечернего платья из органди, в не самом освещенном укрытии колонны.
Были и женщины. Вот за большим столом у танцпола одна, с широкими подогнанными плечами, плоскими лацканами, коротко постриженными волосами и тяжелыми руками (она весьма напоминала Джорджа Вашингтона без парика, тех времен, когда он женился на Марте Дэндридж (Кертис) из-за денег), недавно влипнувшая в неприятности, говорил кто-то, из-за похищения морского котика с непристойным умыслом. Она не разговаривала с мужчиной уже шестнадцать лет. Где-то затонувшим в детстве осталось имя маленькой девочки, когда-то принадлежавшее ей. Теперь его знали только ее банкиры. Друзья звали ее Попай. Сейчас она говорила изощренно напомаженному существу, кого тысячи знали как героя сцены, экрана и радио, — Я бы хотела быть маленьким мальчиком, чтобы потанцевать с тобой. Их перебила Большая Анна в вечернем костюме. — Вы не видели Агнес? спросил Швед. — Батюшки у нее ключ от моего сундука, а в нем попросту все. Самое что ни на есть дивное платье, которое Жак Грифф сделал мне специально для сегодняшнего вечера, а мне пришлось прийти в этом дурацком смокинге, попросту все принимают меня за женщину…
Рядом с ними стоял второй исполнитель стриптиза, уже в серебристом ламе. — Руди! сказал Швед, — твой танец был мучительным.
— Чувствую себя просто премерзко, сказал Руди. — Весь вечер бросает в жар. Что за божественный парфюм. Вы не видели мою книгу?
— Это всего лишь «Мой грех», мне одолжила Агнес. Это твоя книга? Руди потянулся за ней. — Но зачем ты читаешь Тертуллиана?
— Для работы, конечно. Я придумываю спортивные костюмы для ордена монашек, и очень дорогой друг мне сказал, что их уши попросту обязательно прикрыть. Он одолжил мне эту книгу, сказал Руди, приласкав Тертуллиана. — De Virginibus Velandis[118], о покрове девственниц. Вэл сегодня рассказывал мне божественно абсурдные истории. Знаешь, зачем монашкам прикрывать уши? Господи, да чтобы не зачать! Так понесла Дева — Логос вошел в ее уши. Понятия не имею, что такое логос, но, похоже, ничего хорошего, правда же. Вэл цитировал Вергилия и самых разных покойников. Что там, они все верили, что так зачинают самые разные животные. Думали, что кобылы несут от ветра. И поэтому мне надо это прочитать, чтобы понимать, зачем я вообще прикрываю им уши, потому что злые ангелы ждут не дождутся, чтобы учинить с ними всякое. Можете себе представить — зачать на корте для бадминтона? — Совершенно небесно, сказал Большая Анна. — Но что у тебя за парфюм?
— Не могу сказать. Его производит мой очень дорогой друг. Fuisse deam, как он его называет. Богиня скрылась, но о ней вещал тонкий ее аромат, сказал Руди, вальсируя к танцполу.
— Я бы предпочел французский, пробормотал Большая Анна, сердито провожая взглядом серебристое ламе Руди. — Да где же Агнес, сказал он, заломив руки.
Отто пытался взять еще выпить. Он смотрел на фестиваль остекленевшими глазами и решил ради сохранности сидеть неподвижно, пока не наберется сил уйти. Помахал тяжелой рукой проходившему мимо мулату, чьи черные волосы торчали на четыре дюйма назад от конической головы в масляной обтекаемости, и тот ушел вместе с подносом. Вместо него подпорхнула Клеопатра спросить телефонный номер Мод Мунк, — потому что ей доставляют авиапочтой из Швеции совершенно роскошного ребенка, а мы так хотим своего… С усилием прикладной памяти Отто изобрел телефонный номер. — Хочешь потанцевать? спросила Клеопатра. Аделин вернулась за столик одна. — Я танцевала с каким-то парнем, а он вдруг отпустил меня и сказал, Да ты правда девушка, и бросил меня посреди танцпола. Видишь, вон тот крупный красавчик, так выглядит, будто учился в Принстоне.
— Наверняка и учился, пробормотал Отто. Потом развернулся к Клеопатре. — Уберешь ты эту чертовщину из моей перевязи? сказал он, и царица испуганно забрала свой урей. — У тебя такая премиленькая маскировка, сказала Клеопатра, а потом резко и так же возмущенно — Ты не педик?