— Есть одна девушка, кому я бы ее отдал, сказал Отто. Я бы отдал ее Эдне Мимс, черт возьми, и в коробочке красивой длинной белой коробке для цветов от Макса Шлинга.
— Точно! сказал водитель. — Это же с ней ты встречался в колледже? Хороша в постели. Давай найдем коробку.
Внезапный свет Мэдисон-сквер показал споро наступающий день, хотя небо еще не окрасилось зарей; но с этим просветляющимся небом и ударом по лбу Отто охватили трезвость и трепет. — Лучше не стоит, сказал он.
— Да не, брось, идея что надо.
Они пророкотали на Вашингтон-сквер. Отто отчаянно выдумывал альтернативу — что-нибудь безопасное, что-нибудь беззащитное. Потом сказал, — Стэнли.
— Стэнли?
— Скажем ему, что это мощи. Он же католик, как он без мощей. Подарим ему левую ногу папы.
— Не поверит.
— Поверит.
— Я бы не поверил, даже если б был католиком.
— Он католик. Поверит. Откуда ему знать, как выглядит левая нога папы?
— А откуда хоть кому-то знать, кроме папы?
— Кроме пап. Пап-то много.
— Остальные мертвые.
— Ну ладно, мертвые. Это нога мертвого.
— Ну этот явно умер недавно.
— Слушай, нам необязательно говорить, что это нога папы. Стэнли живет в подвальной квартире. Надо только взломать замок на решетке, уж как-нибудь управимся, и подложить ему в кровать. Он проснется и сам решит, что это папа.
— Папа с ним в постели?
— Но потом увидит, что к ней никто не присоединен. И тогда поймет.
— Чего поймет?
— Ну как, тогда он поймет, что папа умер.
Машина повернула на Шестую авеню.
В четыре утра медсестра сказала Стэнли, что его мать спит здоровым сном, что ему лучше ехать домой и отдохнуть, что ему немедленно позвонят, если что-нибудь случится. Мать лежала в такой механической койке, которую можно поднимать и наклонять в любом направлении согласно превратности случая или человеческой хвори. Но и сейчас, хоть черные четки в ее пальцах лежали неподвижно, она не спала. Вовсе нет. После успокаивающего взгляда на свои зубы в стакане она закрыла глаза и притворилась спящей, чтобы они ушли, ужасно устав от их притихших голосов, полных надежды, что она выживет, от их поджатых унынием лиц, полных веры, что она не умрет, хотя только этого, с неоспоримым обоснованием, она и хотела.
Во-первых, она не сомневалась, что в ней где-то в процессе забыли ножницы. Во-вторых, во время ампутации (это называлось терапией) ей поставили музыку, и мелодия теперь никак не отвязывалась. При мысли об отсутствующей конечности она вспоминала и мелодию; затем, пока усталый немузыкальный разум волочил ее беспомощную по напеву, она вспоминала ногу, а та затем начинала чесаться. Когда она наклонялась почесать, ноги не было. А когда она наклонялась, сдвигались ножницы. Тут снова начиналась мелодия. Может ли она ждать? пока одну за другой уносят части ее тела, в склянке, в стакане, на подносе. Что за убогое зрелище она собой представит в конечном пункте? Большой палец подрагивал на распятье, и ее бодрствование выдавало одинокое движение простыни в изножье койки, где нога пристукивала по металлической скобе. Никто не заметил. Стэнли ушел домой.
Он вошел к себе, запер дверь на засов и цепочку, лег на спину, не раздеваясь, вперившись в трещину на потолке. На первых порах он измерял эту трещину только раз в неделю, но в последние несколько месяцев — каждый вечер, а с начала декабря — двумя способами: вдоль ее изломанной длины — и прямое расстояние от угла комнаты до конца трещины. За двадцать месяцев она вытянулась на один дюйм и пять восьмых. Сколько это еще может продолжаться? прежде чем потолок с внезапным нетерпением неодушевленных предметов разверзнется над ним, обвалится при изумленном знакомстве с жизнями над его собственной. Как можно жить в подобном городе без страха внезапного погребения: здания в сто этажей, построенные за день, очевидно, рухнут раньше, чем, скажем, собор в Фенеструле{179}, строившийся веками и на века. Картина с тем собором висела на противоположной стене, и, когда Стэнли ложился, то либо смотрел в потолок, либо — на боку — на эту репродукцию, на очертания, словно бы собравшиеся к небесам в заостренной махине собора. Фенеструла! Если он хоть когда-нибудь попадет в Италию, то сыграет в этом соборе на органе; одинокое устремление, отшельническое богоявление. А тем временем он втайне носил молоточек и зубило — средства побега, — избегая подземных путей.
На потолке росла кривая графика существования Стэнли, его центральное опасение: Изнашиваемость.
Все снашивалось. Более того, он жил в стране, где все снашивалось по расчету, создавалось от плана до воплощения только с целью изнашиваемости и замены в уме — и замены той замены. Вместо папье-маше на стопке линованной нотной бумаги, растрепанной стираниями, лежал керамический осколок из римской колонии Лептис Магма в Северной Африке. Слегка конический, треугольной формы, тусклый, без эмали и на фестонном краю почти можно разглядеть отпечатки большого пальца: никчемному как objet dart[119], ему еще можно было бы причислить тактильную ценность и больше ничего, — кроме того, что его сделали надолго. И Стэнли, перекусывая в окрестностях с приборами из штампованного метала, выпивая из бумажных и пластиковых стаканчиков, часто молча просиживал за столом минуты напролет, взвешивая нечестный вес пластмассовой солонки, размышляя о Лептис Магне, все еще стоящей на ливийском побережье моря среди земли. Граммофонные иглы? бритвенные лезвия? выброшенные целиком, когда тупились концы и края. Автомобильные аккумуляторы? ему кто-то говорил, что в европейских машинах аккумуляторы служат годами, но здесь компании держали долговременные патенты, стерегли их, продавая аккумуляторы на замену прошлогодним. Но это не просто бесстыжая тирания предпринимательства и рекламы, чьи открытые шанкры зияют всюду, — нет, это лишь симптом большой болезни, чумы новизны, лихорадочного, окончательно паретического припадка, продиктованного канцелярщиной времени под надзором часов, обсерваторий, сигналов радио, записанного голоса женщины (мертвой или живой), препарирующей по телефону самую последнюю минуту, когда набираешь НЕРВЫ.