Через несколько минут Бэзил Валентайн сменил черные балетки на такие же узкие черные туфли, домашний халат — на синий костюм и вернулся, поправляя полы под брюками. Среди книг на полках над рабочим столом отодвинул в сторону La nuit des Rois[126] и быстро отыскал Торо. Накинул пиджак и по пути на выход открыл филенчатый шкаф и достал большой плоский конверт. Помедлил на пороге, чтобы быстро окинуть взглядом комнату, потом запер дверь на два ключа, оставив «Духовные упражнения» святого Игнатия Лойолы открытыми на столе, куда села муха, еще не успел повернуться в замке второй ключ.
На пороге он снова помедлил, чтобы посмотреть во все стороны. Уже моросило. Он вышел, проклиная ветер, придерживая рукой с золотой печаткой шляпу, пока второй подзывал такси.
Ветер с реки был довольно сильным. На самом деле таким сильным, что мог удержать человека; чем, собственно, и занимался на углу Гансворт-стрит. Человек же, со своей стороны, благодарным не выглядел. Он говорил с ветром; и по мере того как редкие слова из мешанины изливавшихся звуков обретали форму, становилось очевидно, что он поносит его последними словами. В ответ ветер стал еще ревностней в своем внимании. Мужчина прибивал метавшиеся вокруг полы растрепанного пиджака и обращался к ветру примерно следующим образом, — Слыш отвли… хйсос… пока, удовлетворив свой каприз, ветер не закинул человека за угол и не умчался на восток.
Покинутый, тот покачнулся и, к счастью, сразу нашел рукой стену, а не лицо подошедшего прохожего, потому что выбросил ее вперед почти на той же высоте.
— Послушайте, уважаемый. Не подскажете, где найти Горацио-стрит… святые небеса.
При таком обращении он осмелел: sursum corda изощренной отрыжки расправила его плечи, и он ответил, — Кахов хья? Сам ли он изобрел сие начало дискуссии или же то была утонченная адаптация сократовского метода вопрошания, доведенная до совершенства в местных атенсумах, которые он исправно посещал до самого времени закрытия, осталось неизвестным; ибо ответом было:
— Прочь.
— Слы, не ухди. Слы, как ты ххх… Он облизал губы и начал заново, протянув руку. — Меня звать Бойма… выдавил он, бросив все свои силы на задачу узнавания. — А ты небось Гро… го… parли!
Он словно с трудом подкрадывался к этому слову сзади; а закончил с торжеством, как будто свалил его ударом в голову. Он и взгляд опустил, словно что-то лежало у его ног. Битва прошла столь успешно, что он решил ее возобновить. — Го… гро… гораг… Его рука нашла чужое запястье и на нем сомкнулась. Зазвенели колокола — церкви где-то неподалеку. — Го… ро… граг… Но его прервало твердое ребро ладони по голове, и он привалился к стене безо всякого удивленного возгласа.
Дверь приоткрылась на палец.
— Ты!..
— Я…
— Как… как ты меня нашел?
— Это было непросто. Мог бы хоть повесить под звонком Rouge Cloître[127].
— Руж… что повесить?
— Название того монастыря, где приняли ван дер Гуса, знаешь ли. Позволишь войти?
— Ах, как же… да, да входи.
— Я не потревожил? спросил Бэзил Валентайн, входя. — Нагрянув в столь неурочный час?
— Да час, но нет, нет если… тебе не нужно спать?
— К сожалению, нужно, и весьма, отвечал Валентайн с улыбкой. — Вот, я принес детали ван Эйка. И твоего Торо. Я ушел с ним по ошибке.
— Это, спасибо за это. А ты… твой…
— Пальто? Да, промокло. Я сейчас сниму. Сперва хотелось бы вымыть руки, продолжил Валентайн, поворачиваясь к двери, — По дороге я имел на редкость неприятную встречу. Комната оказалась кухней; и с одним взглядом на раковину он вернулся сказать, — Тебе известно, что там что-то растет? Тонкое растение, прямо из стока?
— О нет, но это, это, значит, дыня. Туда смылись семена дыни… вот, ванная вот здесь.
Минуту спустя оттуда раздался голос Валентайна. — Полотенце?
— Да, вот, возьми это.
Валентайн вышел, вытирая руки комком пакли. — Красивая штучка, верно, сказал он, снова с улыбкой, и выбросил в камин. — И ответь, это твоя привычка — занавешивать зеркала? как в доме покойного?
— В ванной? это всего лишь… сушится. Но ты, вдруг спросил он Валентайна, — ты не устаешь от лица в зеркалах, от которого прячешься?