— Да, но если сами боги…
— Стоит ли оно…
— Своих даров назад не в силах… взять{182}, чтобы… искупить их, практикуя, понимаешь? проживая их?..
И Валентайн резко отвернулся от этих глаз обратно к поврежденной картине у двери, чтобы пробормотать, — С другой стороны думаю я бы добавил фигуру-две в нижнем левом углу, ощущение подъема в верхней части композиции приобрело бы намного больше…
— Ты?
— …и синева довольно светлая, верно же. Думаю, если бы я делал сам, то применил бы больше…
— Но ты не делал.
Бэзил Валентайн повернулся к нему медленно, какое-то время разглядывал, прежде чем заговорить. — Мой дорогой друг, произнес он наконец. — Если ты так чувствителен к любой критике, я пришел не для того, чтобы…
— Для чего ты пришел?
— Я пришел попросить об одолжении. Но если ты так болезненно чувствителен к критике, такой закрепощенный художник, что…
— Нет я, просто, слушай, критика? Сейчас это самое важное искусство, оно нам нужно больше всего. Критика — искусство, которое сегодня нам нужно больше всего. Но не, как же ты не понимаешь? не «если бы я делал сам…» Да, дисциплинированная ностальгия, дисциплинированные распознавания, а не, нет, слушай, что за одолжение? Для чего ты пришел?
Бэзил Валентайн уронил сигарету на заляпанный пол; и, когда наклонился поднять, отлетела пуговица подтяжек на спине, и он выпрямился, чувствуя, как одна половина брюк съехала, а вторая — высоко задралась, не давая двигаться толком. — Тот Патинир? сказал он. — Картина, которая висит у Брауна прямо рядом с дверью, напротив того идиотского портрета. Я хотел спросить, не мог бы ты сделать для меня ее копию. Он сунул руки в карманы, чтобы выровнять штанины, и зачастил. — Даже не идеальную, знаешь ли, раз оригинала не существует. А ты не знал? Браун застраховал картину на огромные деньги, и она погибла в пожаре. По крайней мере у него были тому доказательства, когда пришли эксперты из компании. Он отрезал ее угол и показал его, обугленный, но не настолько, чтобы они не опознали остатки оригинала, который он теперь хочет сбыть с рук снова — «втайне», конечно же. Да, что случилось? что смешного?
— Вон. Я так же делал с ними.
— Что ты имеешь в виду, так же? отрезал части и…
— Оставлял.
— Что? Зачем?
— Доказательство.
— Доказательство? Бэзил Валентайн быстро отступил с дороги, наблюдая, как он снимает полотна со стены.
— Вот! он поднял одно. — Видишь? Это планировался этюд, этюд для… этой новой работы, этого ван Эйка.
— Но какой? «Благовещение»? Валентайн подтянул обвисающую сторону брюк. — И получается не так, как ты хотел? Но это же что-то старое. На льне? Что это? И это, эти, сережки? Кто она? Эти старинные сережки византийского вида, что это? Кто она? Это? этюд для ван Эйка?
— Нет, но для того, что я хочу.
— О чем ты говоришь? И это, что это? Как изысканно, это лицо, упрек, как лица, Дева в других твоих вещах, упрек в этом лице. Твоя работа, старая же верно, но что-то проглядывает всегда, да что-то, semper aliquid haeret{183}? что-то да останется, что-то твое. Но о чем ты говоришь? Валентайн заметил, что лихорадочный взгляд художника прикован к нему. — Вот, это… я принес снимки, детали, вот, если хочешь убедить критиков в Губерте ван Эйке? И, что там, может, нам еще положить твою руку в раку прямо над этой дверью? на Горацио-стрит? как правая рука Губерта ван Эйка над порталами собора Святого Бавона в Генте? Но что это? что случилось? о чем ты говоришь, доказательство? чему доказательство? требовал Валентайн.
— Слушай, это, если бы мне захотелось продолжить эту работу самому? И признаться во всех других моих вещах? Баутсах, ван дер Гусе? Если захочу рассказать, у меня есть доказательство, от каждого, полотна или панели, я срезаю полоску, когда заканчиваю, и храню.
— Где? быстро спросил Валентайн.
— Да, в надежном месте.
— Где?
— И это будет доказательство, правильно.
— Доказательство? Валентайн встал. — Думаешь, все будет так просто? Да, думаешь, им хочется знать? Больше, чем микеланджеловскому Cardinale di San Giorgio[128]? Да, он оставил руку от своего «античного» купидона и обратился за помощью к кардиналу для начала карьеры, показал ему руку от статуи в доказательство, что ее сделал он, так думаешь, кардинал его отблагодарил? Валентайн взял стакан и махом допил. — Думаешь, все так просто? И больше… Он положил руку на плечо перед собой. — Что сможешь все делать один, так просто? Он медленно убрал руку. — Но ты весь мокрый, у тебя мокрый пиджак. Ты выходил?