— Раньше, сразу перед твоим приходом, на прогулку…
— Но ты же говорил, когда я пришел, ты сказал, что работал всю ночь.
— Да, но, я вышел, я объясню, я вышел, я отнес все фрагменты, те полоски от картин, в надежное место.
— Куда? требовал ответа Валентайн.
— Я отнес их… где жил раньше.
— Где не жил уже, два года, да? Своей жене, своей жене, значит, ты ей доверяешь? Доверяешь, что жена за ними присмотрит?
— Она даже не знает. Ее не было. Только ее сестра, да, ее сестра, мы их спрятали.
Но Бэзил Валентайн отвернулся, чтобы пройти в конец комнаты, где встал, глядя на художника, на его нетерпеливые глаза, на свисающий с плеч мятый сырой черный пиджак. — Жена, а? Он помолчал, но, продолжая, зачастил, — Rouge Cloître? Да, и где мать-настоятельница? Кто тогда прибирается за тобой тут? Пол, как ты сохраняешь такую грязь? Почему… значит, с этим ты ей доверяешь, да? с фрагментами, которые так важны. А здесь, этот ван дер Гус, что случилось с ее лицом, а? Все остальные, да, мужчины, ты в своих зеркалах, это ты здесь полдюжины раз, перевернутый? Пишешь смерть с самого себя собственной рукой, но что случилось с ее лицом? Ах, повреждения не заботятся о композиции? Нет, не верю, ни слову. Он прервался; вена на виске торчала, как лампочка. Он коснулся ее кончиком пальца, прислонился к пустой кривой кирпичной полке над камином, закурил. Сквозняк тут же подхватил дым и затянул в дымоход у него за спиной. — А это, кто на этом этюде на мольберте? Он старый, верно. Твоя жена?
Стоя под голой лампочкой, лицом к Валентайну, он было заговорил, но сказал только лишь, — Она…
— Да, или твоя мать?
— Да. Моя мать, признался он шепотом, глядя на картину на запачканном гессо, с лицом, стянутым морщинами замешательства, словно вспомнил только что.
— Да, верно? пробормотал Валентайн. — Значит, «Встреча Девы Марии и Елизаветы»? Он рассмеялся. — Stabat Mater[129]? Нет. Хватит, спасибо. Допустим… я спустился, как Никодим? Да, фарисей Никодим из святого Иоанна, самого… ненадежного из евангелий? «Если кто не родится свыше»{184}? Да, истинно, «…Никодим говорит Ему: как может человек родиться, будучи стар? неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей и родиться?» Валентайн закашлялся и прочистил горло. Подхватил свое пальто раньше, чем заметил туман тревоги, сгустившийся в глазах, прикованных к его внезапным движениям, проступающее на лице близкое к испугу выражение, и фигура, словно потеряв равновесие, села на высокий стул, удалилась туда, лишь бы не избегать Бэзила, с бдительной опаской тени, мятые плечи опустились неровно и неподвижно. И все-таки Валентайн надел пальто, но замедлился, и в его голос вернулась резкая легкость. — Ты хочешь продолжить ту работу, верно же. Но мы еще как-нибудь встретимся, посмотрим на «Эдем»? Там змей, он рассмеялся, хватая лацканы и приподнимая их, чтобы пальто приняло приличный вид. — Змей сознания? И она, Ева, женщина. Все та же женщина, олицетворяющая все. Хорошие христиане, хорошие цели для рекламы, потому что они олицетворяют все. Дезодорант или распятье — они все подхватят, все сделают частью себя. Он поднял шляпу, опустив голос до раздражающей монотонности. — Как там было, у Екклесиаста? Бог сотворил человека правым, а женщины пустились во многие помыслы?..{185}
— Погоди…
— А?
— Как думаешь… вот, не хочешь еще бренди?
— Я пойду, не хочу тебя задерживать, сказал Валентайн тоном любезного почтения; и отступил, что-то откатилось из-под его ноги, и он наклонился подобрать. — Розовая марена? прочитал он этикетку.
— Ах это, это ерунда. Розовая марена, уже поздно.
— Поздно? Валентайн поднял взгляд, разыгрывая удивление из-за нетерпеливой нервозности в голосе художника, его нетвердой руки, в которую он протянул краску.
— Я купил для Баутса, первого Дирка Баутса, но те краски…. крапп не применялся до шестнадцатого века. А Баутс уже умер. Дирк Баутс, он… он уже умер. Погоди… послушай, ты думаешь, что-то может пойти не так?
— Не так?
— Если я расскажу им, о картинах?
— Поступай, как знаешь, пожал плечами Валентайн. — Если считаешь, что справишься сам.
— Но доказательства? даже с ними?
— А ты уверен, что они в надежном месте? Губы Валентайна поджались в тонкую улыбку.
— Ну, тогда погоди. Погоди. Если бы ты…
— Я? Если бы я тебе помог?
— Да, те фрагменты…
— Тогда приноси, если желаешь. Что-нибудь придумаем. Бэзил Валентайн надел шляпу; и его глаза, ожесточившись под черными полями, притянуло через мятое плечо от морщинистого лица к ясному лику на мольберте. Валентайн добавил, — Тогда приноси ко мне. Слышишь? Места для ошибки нет. Так он стоял, вперившись в картину на мольберте, чьи неудивленные глаза смотрели мимо него; и, наконец, бормоча, — Твоя мать, а? он с резким усилием оторвал глаза. — Stabat Mater? Не девушка, вовсе не женщина.