— Гений?
— Так скажем, лучшее образование, что можно купить за деньги.
— Если мы жрецы, в заговоре против тебя, не удивляйся.
— Я… черт возьми, я же просил так не смеяться.
— Что есть смех?
— Я от этого нервничаю.
— Ты не думаешь обо мне, когда меня здесь нет. Ну и разве мне стоит удивляться этому?
— Теперь ты куда собрался?
— К своей жене. Чистая предприимчивость, ты еще увидишь. Интересно, когда я ступлю за порог, как нас вытерпит прошлое.
Ректалл Браун вышел из-за кресел, и их пути сошлись. Он поднял руку, она легла на место. — Я чувствую твои кости в плече. Ты хоть ешь?
— Твои слова придают мне сил, ведь мне и самому казалось, что я их чувствую. Но меня уже довольно давно никто не подтверждал. Так уж ли просто побороться с искусом, достать нож и покопаться в их поисках, и доказать, что они там?
— Иисусе, мальчик мой, тебе надо взять себя в руки.
— Значит, не такой уж большой выбор — взять то, что оставляют другие.
— Тебе уже полегчало, правда? Передохни. После этой картины Герберта — передохни. И просто забудь все это безумие, что ты наговорил. Черт, ты можешь написать эту картину и сам это знаешь. А то, что ты сказал о… так к черту, просто забудем, и все остальное, но не забывай, просто держись подальше от Валентайна.
— Ты так мне знаком, Браун.
— Как же иначе, Иисусе Христе, мальчик мой, да я тебя уже довольно давно знаю. Я хочу о тебе позаботиться. И держись от него подальше, слышишь?
Такой чертовски знакомый.
— В любой момент готов променять его на тебя. А теперь — береги себя. Тебе полегчает, когда ты вернешься к работе.
В дверях гостиной тяжелая рука еще какое-то время остается протянутой, а громоздкие бриллианты застыли у небритой щеки. Позади вылизывала брюхо собака. Рядом висел портрет с вымяподобными руками на первом плане. Вес руки и бриллианты, безмолочная mamma[131], преступная, даже в маятниковом покое, все это — и звуки собаки, лижущей, лижущей, в чумной жаре, такой же инертно гнетущей, как рука, поблекло в бесчувственной близости до удушения; и не похлопай по отпущенному плечу Ректалл Браун со словами, — Возьми себя в руки и закончи последнюю, мальчик мой, а потом передохни. Тебе нужен отдых… объединявшая их тень, после секундного осложнения, могла бы упроститься на треть.
— Привет, ребятня! Ваш друг Лихой Лепрозник Лазарь представляет новейшую детскую радиопередачу «Жития святых», спонсор — Некростайл. А перед тем, как послушать вашего друга Лазаря, позвольте задать вопрос. Вашей мамочке плохо спится? Если да — а какой ха ха мамочке спится хорошо, — спросите, знает ли она о Некростайле, таблетке снотворного в форме облатки. Помните, что Лихой Лазарь рассказывал вам на прошлой неделе, детишки? Про святую, которая не спала последние восемьдесят лет своей жизни. Точно-точно. Святая Агата. Но мама же не святая. Маме нужно высыпаться. Расскажите ей о Некростайле, если она еще не знает. И не забывайте, детишки, — Некростайл, таблетка снотворного в форме облатки. Без пережевывания, без послевкусия…
— Эллери, перебила Эстер.
— Одну секундочку. Эллери придвинулся с газетой, скатанной в руке, опустив голову, слушая радио. — Это новый клиент.
— ваш друг Лихой Лазарь будет с вами через минуту, но слушайте детишки. Сперва хочу спросить у вас по секрету, чтоб только между нами. У вас много братьев и сестер? Знаю-знаю, вы любите своего большого братика или малышку Джейни, а как же. Но и слишком много уже вредит вашим шансам. Давайте так говорить. Когда на десерт подают пирог, на сколько частей его надо делить? Вам хоть достается? Если вам уже хватает братьев и сестер — или нет, но вы их и не хотите, — расскажите мамочке о Рукаве{193}. Рукав — новое чудесное профилактическое средство. Рукав гарантированно не повредит внутренние ткани и не оказывает долговременного эффекта. Но вам все эти длинные слова запоминать необязательно, просто расскажите мамочке о Рукаве в следующий раз, когда она пойдет к дружелюбному соседскому аптекарю. Запомните — Рукав. Ваш туз в рукаве.
— Мне нехорошо, сказала Эстер.
— Слушай.
— и Шарах. Но о Шарахе я вам еще расскажу попозже. А пока вот ват друг Лихой Лазарь, ха ха, который нам расскажет, что случилось с Блаженным Додо из Хаши, когда он…
— Ты уже можешь выключить? спросила Эстер, положив голову обратно, с закрытыми глазами.
— Роза хочет послушать. Я просто сделаю потише, сказал Эллери. Он подошел к радио через силу, словно футбольный игрок, демонстрирующий, что сам акт физического существования есть высшее достижение. Эллери был гибкого, легкого сложения. Он владел собой и всем вокруг себя с ощущением неуклюжей фамильярности. Когда он ходил, то с ощущением терпеливого безразличия к цели, хотя в какое-то другое место никогда не прибывал. На нем сидела одежда: это его держали в уме портные со склонностью к спорту, когда кроили свободные пиджаки и узкие брюки без защипов. Сигареты меж его пальцев курились безжизненно, забыто, снимая с него ответственность за пепел, который просыпался на ковер от тяжести. При курении он пускал тяжелые от презрения кольца, словно дребезжащие от любого столкновения. Он смотрел на вещи и лица с терпеливой скукой — и пожимал плечами. Иногда подмигивал, как сейчас — Розе, сидевшей на полу, приютившейся у динамика радио. Эллери сделал потише. Роза уставилась на него.