Он недолго постоял, все еще с закрытыми глазами, когда уже повесил трубку, и пробормотал, — И что только толкает человека писать романы? но не думая ни о романах, ни о черной мессе и далее ни о плесени на фиговых листьях, хранящихся в ватиканском музее; а думая взамен и расплывчато о сне, прервавшемся этим телефонным звонком, хотя он уже не мог вновь его уловить, вновь в него войти, не мог изменить — даже в фантазийной ткани — события четвертьвековой давности.
С закрытыми глазами — попытка оживить сон, но тот закрылся, бежал его; с открытыми глазами Валентайн вошел в переднюю комнату, чтобы уставиться на циферблат часов Вальями на каминной полке, позолоченного купидона на восточном алебастре, и сон преследовал его. Тень мальчика, кого он не видел с тех пор, как они были мальчиками вместе (Мартин был «подлизой» отца Джозефа), жила в воздухе, словно они расстались какими-то минутами ранее. — Так значит, это правда?
Нам не дано понять? Тридцать секунд или тридцать лет назад, он не знал; и лишь память проигрывала его собственные слова, произнесенные в тенях детства под башней Святого Игнатия, где они встречались ежедневно, встретились в последний раз, когда он сказал, — Слезы тебе не помогут. Среди нас нет места слабости. Ты вырастешь глупцом, Мартин, но я — нет. Послушание есть первая слуга любви. И ради любви я так и поступил.
Бэзил Валентайн втиснул ноги в черные кожаные балетки и туго запахнул домашний халат. Пошел в ванную, где умылся холодной водой, постоял недолго, глядя в собственные глаза, отраженные в стекле, когда их разоблачило мягкое полотенце. В другой комнате пробили часы, и он уронил полотенце и вернулся к бумагам, разложенным на столе. — Идиоты, пробормотал он, собирая их вместе. — Десять миллионов лепечущих идиотов. Сунул бумаги в дипломат и постоял с незажженной сигаретой, рассеянно глядя на золотой портсигар, когда резкий продолжительный звонок перерезал предложение, Дивлюсь я… Бэзил Валентайн пробормотал, прошел по комнате к телефону, связанному с входом внизу. — Кто там? потребовал знать он.
— Преподобный Гилберт Салливан? Да, мой дорогой друг, поднимайся.
Затем в дверях сказал, — Святые небеса, входи скорее. Где ты был?
— Я? С моей дорогой женой, слушал Моцарта. Sie kochc schlecht[132], моя жена. Давненько я не слышал музыки.
Бэзил Валентайн стоял, закуривая, аккуратно наблюдая за движением перед ним; аккуратность излучало все его тело, соответствуя движениям, которые он повторил, вынес, последовав в комнату, взвешивая сигарету, что отличала его.
— Сказать святую правду, я был в комнате разложения. Pudridero[133], где просиживает свои последние дни Карл Второй в окружении мертвецов и испанского семейства. Господи Боже, сейчас крайне показано что-нибудь консервирующее.
— Присядь, дорогой друг. Коньяк? Валентайн бросает взгляд на неровный газетный сверток, положенный на мраморную поверхность журнального столика; и передает декантер.
— Точность формы и запаха, и шестое небо окружено. Бэзил Валентайн наблюдает, как декантер кренится над хрустальной сферой, на секунды дольше положенного, и правая рука гостя сдвигается, останавливая графин; пока из него продолжает наливаться. — Не седьмое, сияющего света, но, пожалуй, сигару, чтобы утяжелить меня.
— И пожалуй музыка? Вот, будь добр, сядь, где я буду тебя видеть.
— Музыка? Чтобы мои ноги вовсе свободно болтались в воздухе? Нет. Я и так обязан искать убежище в вымысле, где я буду тебя видеть. Это все накопление, понимаешь. Накопление. Мы все на свалке, ведь козыри — попрошайки, а котята попали в Сент-Пол, помнишь это? Деток кусают, луна нас ругает, а в домах пропали стены и пол{200}. Ну, ты бы и не вспомнил, без детства — не вспомнил. Что до меня, я только что оставил круглую дюжину распятий. Allegro ma non troppo[134].
133
Букв. «Комната гниения, разложения» (исп.). Комната в испанском дворце Эскориал, где покоятся перед погребением в усыпальнице тела королевской семьи.