— Будь добр, иди сюда и сядь.
— Я сам ничего больше не хотел бы, но это не помогает. Вот, ты поверишь, если я скажу, что Марфу Константин…
— Прошу, не трогай ничего на столе.
— А ты влюбляешься в парикмахера, когда стрижешься?
— Мой дорогой друг… Валентайн быстро прошел по комнате. — Положи бумаги.
— Вот, вот, венгерский…
— Отдай книгу.
— Это же мадьярский, зачем к нему еще и шифр?
— Это… очевидно, словарь, сказал Бэзил Валентайн, забрав книгу с пустой обложкой и сунув ее в дипломат с бумагами.
— Трансданубия…
— Будь добр, иди туда и сядь, сейчас же.
— Буда Пешт, как мне говорят, был самым цивилизованным городом в мире. И на живой памяти.
— И они правы, кратко сказал Валентайн. Он наступал прямо на фигуру перед ним, подойдя к ней вплотную, словно отгораживал ее и загонял к дивану. — Теперь сядь и скажи, чем ты занимался.
— Вниз, резвиться с русалками на дне водоема, где живет король троллей (здесь его прервал кашель; и Бэзил Валентайн задержал дыхание) — Спаси его Боже. Я добровольно привязал хвост к заду и выпил, что он мне подал, да, но затем, когда он пытался выцарапать мне глаза. «Левый твой глаз я чуть-чуть поскоблю, — вкось все и вкривь будешь видеть»{201}.
— Значит, ты ходил к Брауну, верно? Бэзил Валентайн наклонился и раскрыл развязавшийся газетный сверток. А это?
— Вот они, от А до Я, от бдительных очей Розы… защищенных, осторожных, осмотрительных, глаза всех видов, но в основном детские.
Валентайн поднял взгляд от раскрашенных фрагментов и застыл морщины на его лбу сплели озабоченность. — Что случилось, что случилось? сказал он внезапно, такой стон, что с тобой?
— Я объясню… как только я… да… остепенюсь…
— Мой дорогой друг…
— Это моя сегодняшняя вольность, притворяться, что я вешу триста фунтов. Черт, неужели не разрешишь? «I min Tro, i mit Hâb og i min Kjærlighed[135]»… a? Нет, все получилось не так, сразу могу сказать. Сольвейг заперта с опасным человеком, гуманным и трудолюбиво сумасшедшим, он еще может меня спасти, как Лютер спас папство. Боже правый, сегодня я обесчестил смерть за десять тысяч долларов. Значит, умру как Зенон, повесившись в девяносто восемь, потому что он упал и сломал палец, выходя из школы.
— Так, расслабься немного, мой дорогой друг. Ответь, что тебе сказал Браун.
— Отнял у меня бутылку, прямо как ты сейчас, и божился, что, будь он собакой, облаял бы меня на улицах. Потом спросил о моей печени и предложил работу по продаже химиката флаконами на улицах каким-то потребителям с нижних земель, мертвым уже четыре века. Но Боже правый, я сам только что с улиц, понимаешь. Улицы переполнялись людьми как пуговицами, и им ничего не продашь. Однажды мне сказали, что все лучшее в жизни дается бесплатно, и потому они взяли в привычку не платить. И я просто предупредил его и пошел своей дорогой. Он такой добрый и отеческий, я оставил ему предупреждение и ушел.
— Объясни, что ты имеешь в виду, предупредил.
— О да, да. Предупредил, что против него сговорились жрецы и у него нет ни шанса. Ты да я, да преподобный Гилберт Салливан.
— Так, подожди…
— Какие у него, старой земли, шансы, когда сговариваются иерофанты. Особенно такая троица, как ты, да я, да преподобный Гилберт Салливан. По крайней мере, это он верит, что нас трое. Он еще попляшет, когда узнает, что мы лишь проекции бессознательного преподобного Гилберта Салливана. Ты да я.
Все это время Бэзил Валентайн сидел. Теперь встал, сцепив руки за спиной, и прошел к окну, то опуская (глядя на мыски черных туфель на пустом ковре), то поднимая голову. Когда раздавался голос, он поднимал ее, но тут же опускал.
— Или тогда как Клеанф? Распухли десны, и два дня не ел, как доктор прописал. Когда разрешили вернуться к своей диете, я уже зашел слишком далеко, говорит он им и чахнет от голода. Бывает диета до вымирания, вот в чем дело. Люди слишком рано бросают. Удваиваемся за один век, с миллиарда до двух. Нас пожирают. Вот, давай похожу по комнате с тобой. Так мы лучше разглядим.
В надежде, вере и в любви моей (дат).
— Сядь, сорвался Бэзил Валентайн позади него.
— Я доставил доклад. В год две тысячи сороковой, четыре миллиарда. Две тысячи сорок первый — восемь миллиардов. Две тысячи двести сорок второй — шестнадцать миллиардов. Это статистика. Что нам делать, чтобы их цивилизовать? Века искусства и целибата, чумы, войн и надругательств Господа, религиозные аскеты завывают в пустынях, и окультуренные русалы нашептывают нежные глупости на пляже, и Боже правый, они не поймут, что не нужны. Одна пара человеческих существ, да, мужчина и женщина на скорости любви один процент в год, могут сравняться с нашим населением через девятнадцать сотен лет. Фронт работ определен. Задавить полигамию, говорю я. Первым же делом. Наши образцовые африканские миссии указали нам путь. Что там, Боже правый, благодаря их славной работе мы можем потратить двадцать тысяч фунтов стерлингов на один только сифилис в Уганде. Может, нам с тобой стоило стать докторами, тебе да мне, а не кем есть. Кардинал Ришелье на одре пил конский навоз в белом вине, неудивительно, что Франция — первый сын Церкви{202}. А в Египте…