Бэзил Валентайн на диване положил руку ему на лоб и ласково сдвинул. — У тебя жар, сказал он. Встал, чтобы включить мягкий свет у окон, вернулся к дивану. — Просто лежи спокойно, сказал он. — Капельку коньяка… вот так…
— Да, ты видишь?.. Видишь?
— Постарайся минутку помолчать. И закрой глаза. Бэзил Валентайн держал горячие угловатые стороны черепа между ладоней и спокойно положил большие пальцы на веки. — Не надо говорить ни слова. Здесь ты в безопасности.
— Ты видишь, не… стал ли я тем, кто мог больше, чем мог я.
Валентайн гладил пальцами по вискам, пульсирующим под ними. Он слегка пошевелился; ослабил свой домашний халат. — А тот, кого ты оставил позади? прошептал он, — тот, кого ты потерял?
— Да, да, раздался шепотом ответ. — Да, мне его не хватает…
Валентайн чуть опустил лицо, от света из-за спинки дивана; и обе его руки двигались на черепе. — Здесь мы в безопасности, сказал он.
Зазвонил телефон. На миг обе ладони Бэзила Валентайна двинулись друг к другу, сжимая череп. Он поднял руки — и глаза остались закрытыми.
Он поспешил к телефону, выглянул из-за двери в комнату и взял трубку, заговорив тихо, глядя в стену прямо перед собой, опустив глаза. — Да, все в порядке, сказал он, — но… этот телефон? Конечно может, ни один личный телефон не безопасен… Meg van az informacio ami keil, ire vannak a papirok. А?.. nem most, hivjon bolnap reggel[139]…
На этом он вешает трубку и стоит недолго, опершись всем весом на аппарат. Затем отправляется мыть руки, его лицо и лицо в стекле со скоростью света обмениваются подтверждением, пока ладони оттирают костяшки, а большие пальцы тревожат кутикулы под теплой водой.
Он медленно идет назад, замечая решимость в своих шагах, глядя, как ноги выступают перед ним на пути между телефоном и окнами, не поднимает головы, пока не останавливается, глядя на улицу, — движение, охваченное мягкой лампой в черном прорыве на потолке. — Даже среди них, говорит он, — глупых криворуких людей, найдется ли хоть один, кто не знает его, кто не пострадал от возмущения его взгляда, не слышал насмешки его смеха, этого другого «я», которое может больше, которое всегда ускользает, но… теперь ты здесь, мой дорогой друг, и мы… Бэзил Валентайн замолкает, чтобы, сев, перенести половину своего веса на подоконник. — Ты бы удивился, если бы я рассказал о себе — столько же о себе, сколько знаю о тебе? Почему я знаю, что ненавижу их, тогда как ты мечтаешь их полюбить. Прямо перед его глазами, возвышаясь в огнях, Эмпайр-стейт-билдинг воздевает свой твердый ствол на тысячу четыреста семьдесят два фута над улицами. — Вот их святилище, их понимание величия, их чертов Геркулес работы Лисиппа, которого Фабий вернул в Рим из Тарента, — не потому, что это искусство, а потому, что он большой. S P Q R{219}. Все они им восхищались по одной причине, люди, чье представление о нужде — платить по счету за газ, массы, не имеющие, как заверяет их радио, никаких обязательств. Совершенно никаких обязательств, кроме как вытянуть свои кривые неуклюжие руки и ломать, требовать, марать все, к чему притронутся.
139
У меня есть необходимая информация, вот бумаги. А?., не сейчас, позвони завтра утром… (венг.).