— Ты в порядке? Что это у тебя? настоящее золото? Куда ты собрался?
По всему миру ночи потерянные души, сжимая путеводители, следуют за солнцем подземными дорогами сумрака, коридорами мрачными и опасными: так и король вырыл себе гробницу глубоко под землей и один блуждает там во мраке смерти по двадцати четырем тысячам квадратных футов проходов и залов, лестниц, палат и ям. Так и Египет.
— Обратно.
Красно на западе, пока оно садилось, — из-за адского пламени, говорится в Талмуде: на востоке красно от эдемских роз.
— Куда обратно?
— Можем ненадолго задержаться? стаканчик бренди?
— Мне надо успеть на поезд.
— Господа…
Редко кто где угодно не соглашался, что солнце, и луна, и планеты выходят из дыры на востоке, опускаются в такую же на западе и возвращаются, ночью, через подземный проход.
— Господа, у меня тоже есть религия. Я пьяница.
Бушует по небу, как зверь в клетке, говорит Талмуд, и не в силах сбежать, заточенное в небосводе, где врата входа и выхода — лишь на противоположных концах.
— Ладно, да, поезд. Погоди.
— Господа…
— Скорей…
Вниз: вниз ушел Таммуз (сраженный бивнем кабана), войдя в Вавилоне, центре земли, ибо там находился каменный люк в нижний мир.
Так ассирийцы призывали быка, стерегущего врата: О великий бык, о самый великий бык, что топчет высоты, что открывает внутреннее…
Пожалуйста, у турникета покажите билет
— Отходит с седьмой платформы
После своей смерти, гнавшейся за его заходом, индейцы пайюты следовали за солнцем в ту дыру, куда оно заползало в конце земли, еле протискивалось в тесноте к центру, чтобы проспать там ночь, проснуться и протиснуться к восточному порталу. Солнце возникает, поедая с восходом звезды — своих детей, свое единственное пропитание; а те, что на земле, на рассвете видели лишь его блестящее брюхо, распухшее от звезд.
Этот билет — ваш чек и багажная квитанция. Пожалуйста, сохраняйте его до конца поездки.
Пусть бык благополучия, дух благополучия, страж поступи моего величества, даритель радости моему сердцу вечно охраняет его! Пусть впредь не будет конца его заботе.
(Так гласит надпись Асархаддона, чей отец, убитый Синаххериб, разрушил Вавилон; а он, сын, вернулся возродить священный город, восстановить храм Ваала и водворить обратно его богов.)
Распахнутые, врата на восточной стороне храма встречают рассвет, когда загораются золотые наконечники обелисков и появляется из преисподней красный ободок. Те, что на земле, простираются перед ним ниц, и врата закрываются перед Ваалом, Вошедшим в Свой Храм.
III
Здесь человек висел, то верно;
Юнец, я помню: срежу я его.
Коль все же то окажется мой сын…
Ужель? ужель? — Свет!
Над деревьями флюгер на церковном шпиле поймал свет солнца, застыв там над городом, словно огненный петух, восстающий из собственного пепла.
Немногие видели это непогрешимое чудо, ведь здесь почтение адресовалось потолкам: поклонение, как замечало детство, было делом оборонительной неприличной замкнутости, и редкие глаза воздевались горе без защитных объятий балок. На самом деле редкие глаза воздевались вовсе, скорее тупились в священном стыде, наконец закрывались с сильной досадой, когда голос начитывал, — Милость же Господня от века и до века к боящимся Его{221}.
Когда глаза открывались, то лишь для того, чтобы уставиться в затылок другого, занятого тем же; и если глаза не поднимались выше, то голоса — да: О Боже по-од твоей ру-укой Отцы-ы пере-есекли моря… пели они под той крышей, что поднималась до верхушек деревьев снаружи, возвышала новоанглийскую готику к белому шпилю под охраной флюгера, который зацепил его взгляд, когда он поднимался по холму к Пост-роуд. Но даже он, поднявшись, прошел по безмолвному нефу с опущенными глазами.
По обе стороны за ним наблюдали лики домов, самодостаточные фасады, безразличные к его присутствию, но все же держащиеся настороже, когда он проходил сразу перед их стеклами и дверными фрамугами; а когда через семь шагов сбегал из поля зрения, они не поворачивались в бестактном любопытстве, а продолжали таращиться перед собой. Не скрытые заборами или лукавые за живыми изгородями, кое-какие — серьезного вида с колоннами ионическими и дорическими (без единой смешинки коринфских), эти физиономии из узкой деревянной обшивки и кирпича восемнадцатого века взирали на прохожих без обиняков и помех, взглядами не коварными и не уклончивыми — прямым взглядом пристойности.