Он поднял стакан. Полоска крови на тыльной стороне ладони засохла до твердого шрама вида грязи, гипостасис снаружи и кожа, стянутая к нему в смертном замещении, закоростовевший на поверхности сгусток сущностного осадка, гипостатический струп мира форм и ароматов давал материю и движение, чтобы прикоснуться к линии, не изменяя ее, здесь, неизмученный музыкой, где, как везде, материя утолила свой аппетит к форме и легко насытилась, circumspice[169], нижние уровни совершенства, издающие кающийся тембр моногенетического голоса, Преуспевание праведников будет бельмом на глазу грешникам, Псалом III, — Обилие и богатство в доме его, и правда его пребывает вовек, со стоном, опускаясь над печатной страницей (склонив голову), Псалом т, — GLORIA?[170] поет генделевское сопрано, — Gloria! через океан и века, gloria! во все края.
На миг пронзительный колокол с кухни сотряс воздух. Затем, когда его пальцы ослабли на опустевшем стакане и он положил на стол локоть, а с ним руку, плечо и всю ту свою сторону, одну за другой освобождая незадействованные мышцы, противоположно обычному чувству осознания при напряжении и усилии (так человек, впервые в жизни рубящий дрова: рука крепко сжимает под самым обухом, сложенные ладо ни измеряют длину древка, прямо вниз, ни одна рука не движется на нем, уже сглаженном скользящими ладонями, лезвие бьет в узел, конец древка — прямо в колено, и человек поднимает глаза довольный и говорит, — Знаете, а задействовать мышцы… (к той ночи он потянет связку в какой-нибудь не причастной к труду части тела и скажет об этом не без гордости)… задействовать мышцы, о которых я даже не знал… и не при самом ударе, а во время расслабления обнаруживает он их; так сей час все, начиная с самых мышц и связок шеи, оправляясь от столь дол того использования, впадало в необычное осознание одно за другим, и одним за другим удовлетворенный теперь он уснул.
Преподобный Гвайн вернулся к обеденному столу с пустыми рука ми. Он слегка вздрогнул, увидев пустой стул по левую руку, и не вернул самообладание, увидев стул по правую занятым. Так преподобный Гвайн сел один во главе стола, как садился каждое утро, со вторым, третьим и четвертым стаканом темного олоросо из Испании и выражением чело века, который только что наткнулся на кость в куске рыбы.
— «Ах, материна Библия, Вписала где меня, Где подчеркнула строчки, что Цитировал шутя…»{242}
Эти слова поднимались в ясном воздухе новоанглийского утра ни громко, ни ясно, поскольку Городской Плотник ушел в работу с головой, да и пять зажатых в деснах трехдюймовых гвоздей не помогали песне так, как могли бы зубы, пусть и такие редкие. Он все колотил, и слово за словом следующая строфа прояснялась, пока гвоздь за гвоздем вбивались в дерево Когда он дошел до последней строфы и отошел, чтобы окинуть взглядом дело своих рук, во рту уже не осталось ничего, кроме песни, изливавшейся вполне ясно, и лежащая там собачонка подняла голову, внимая,
На этом он бросил молоток в сторону собаки. Та двинулась так же быстро, как молоток, вскочила на ноги и последовала за Плотником вверх по лужайке, виляя хвостом.
Джанет была на кухне, старше, квадратнее в плечах, лицо темное у подбородка и слегка голубое в целом от того ртутного рецепта тети Мэй продлевавшегося год за годом. Она подошла к плите, на которой стояли две кастрюли на огне. Где она помешала — большой ложкой, стершейся от помешиваний до квадратной, — была шотландская овсянка. Другая кастрюля клокотала, и Джанет не обратила на нее внимания, лишь принюхалась к поднимающемуся пару и отворотила крупные черты своего лица, опустив верхнюю губу так, что десна прикрылась почти целиком, и с таким видом, будто не дышала, заботясь и суетясь о многом{243}.
Когда вошел Городской Плотник, она стояла на коленях, и он, услышав вблизи пронзительный звон колокольчика, замедлил неровный шаг, уважительно помедлил в дверях. Дождался, когда она встанет, прежде чем войти в кухню с, — «В твоих молитвах, нимфа, Все, чем я грешен, помяни»{244}, направившись затем ко второй кастрюле на плите, — как говорит Том Свифт, добавил он.