Это наблюдение преподобный Гвайн рассчитал идеально; на последних фразах он как раз поворачивал за угол в свой кабинет. Неподвижные поверхности зеркалец cruz-con-espejos изменились от его движения, но слишком поздно, чтобы его остановить, поскольку на последнем слове он уже был внутри, оставив их пустыми, но теперь — начеку. Один среди книг и бумаг в шатких кипах, преподобный Гвайн сел. Были там книги открытые и закрытые, некоторые — с двадцатью клочками бумаги меж страниц; пассажами подчеркнутыми, вписанными, вычеркнутыми. Были периодические издания, всё засоряли ленты газет. Заголовок у колена гласил, Наука Доказывает, что Бог Есть, Заявляет Папа. Гвайн облокотился на «Оссерваторе Романо». («Кто способен удержать свой взгляд на сияющем солнце?» В этом номере кардинал Тедескини давал отзыв о папском видении: «Но он все-таки сумел, и в течение тех дней засвидетельствовал жизнь солнца под дланью Марии».) Гвайн потянулся снять святого Иоанна Креста с полки. («Солнце в волнении содрогнулось и преобразилось в картину жизни, в зрелище небесных явлений, и донесло наместнику Христа немые, но красноречивые послания».) Это кольнуло край глаза Гвайна, прищурившийся, и он нетерпеливо буркнул и прикрыл текст другой газетой — «Сайентифик Американ» от и апреля 1891 года. Там он на миг уставился на фотографию, где доктор Вариота совещался с коллегой рядом с ребенком, насаженным на электрод в электрометаллургической ванне. «…Вместо спасения наших трупов от могильных червей», — прочитал он вполголоса, с праздным удовлетворением, и откинулся на спинку, вперившись глазами в дверь.
Золотая фигура быка лежала на боку среди бумажек на столе. Дальше, за окнами, ветер хлестал снегом ветви тиса. Но у преподобного Гвай на был не пустой взгляд, скованный пустой поверхностью. Он смотрел так, словно видел сквозь дверь и отлично знал о двух глазах, что в тот же миг смотрели ровно в его из темного коридора, где ясные зеркальца cruz-con-espejos на стене ухватили и удерживали тусклые фрагменты руки, поднятой для стука.
Гвайн недолго подождал; затем открыл книгу на коленях и сунул руку в полость, безжалостно вырезанную из «Темной ночи души».
пел Городской Плотник в белые зубы надругательства. Он умолк, на тревожный момент, приближаясь к памятнику Гражданской войны мимо которого никогда не ходил в ненастье без вида неловкой заботы, хотя минуло уж полвека с последнего упрямого бивака его матери здесь.
Ветер с экстравагантным весельем ударился строить свою карьеру. Снег заносило туда, куда могли завести лишь желания этой параноидной силы; впрочем, шагать в нем значило признать бред самой бури стать объектом ее враждебности — и тем самым резко привнести обосновательный аспект этой маниакальной фазе реальности, которая, предоставленная сама себе, дула бы сама себя без всякого смысла. Следовательно, для оправдания этих абсурдных эскапад — а в этом все-таки и заключается путь героя — требовалась достойная цель; тогда избыточное насилие грозило бы уже лишь этой стезе, а тогда чем сильнее ветер тем и достойнее цель, и героичнее путешествие.
В таверне «Депо» главенствовала голова оленя с раскидистыми рогами, чье выражение смирения подразумевало понимание, что ему уже не сбросить и не обновить рога, — удел, скрашенный фестонами рождественских гирлянд, что в данный момент оказались сезонными, хотя носил он их с великим долготерпением в какое бы то ни было солнцестояние. Otium cum dignitate[171], складывали те посеченные губы, и с великим чувством собственного достоинства, учитывая обстоятельства, олень взирал через запыленные глаза на настоящее.
Прямо сейчас настоящее умасливал к безобразному будущему мужчина с вытатуированной на левой руке женщиной. Она находилась там в покое, пока он говорил или слушал; но стоило ему прерваться и поднять стакан, как ее душило. Хотя она страдала от подобного отношения много лет, но переносила его с одним и тем же удивлением, искажающим ее синее личико, при каждом повторении; а по завершении возвращалась все в ту же позу безмятежного неведения. (Действительно, совершенно невинной ее было не назвать: под другим углом, если прикрыть ее часть, она была способна на такую позу, о которой незнакомые с ней в жизни бы не заподозрили по ее кроткому лику.) — Резуррекционисты{260}! сказал он; и задушил ее.